Я дварф! (СИ)

Мы с Торвом удивлённо хмыкнули. У нашлемного фонаря была такая особенность: если его резко перевернуть примерно на девяносто градусов, жижа внутри захлёстывала фитиль, и свет гас.
— Сам сделал, — похвастался охотник.
— Зачем?! — изумился Торв.
Ну, в первый момент я вполне разделил его искреннее недоумение. Да у нас тут на этом половина песен построена!
Если кто-то упал, фонарь гаснет. Обычно дварф сам не падает. И фонарь на шлем одевают чаще всего когда идут за стены, чтобы руки освободить. Еще когда рубят проходы, но там предпочитают лампы, потому что пыль эти мальенкие фонари не пробивают. Так что если дварф упал за стеной, скорее всего его, так скажем, "загасили". У дварфов на этом построена половина эвфемизмов смерти. Его свет погас, свет сменился тьмой, укрылся тьмой. Как у нас всякие фразы вроде «отбросил коньки», «проверился у патологоанатома», «стал комнатной температуры». Только по-дварфийски. С уважением.
  
И переделывать фонарь для меня было дико. Раз так устроено, значит, для чего-то нужно. Я лихорадочно стал подыскивать варианты использования. Например, некоторые твари в Подземье глазастые, и вот от них можно спрятаться, резко наклонившись, чтобы скрыть источник света... Примерно в этом месте я представил, как кланяюсь каждому сомнительному шороху, гася и без того узкий и малозаметный лучик света. М-да. Фигня какая-то.
— Потому что так удобнее, — ответил охотник.
— Как удобнее? — продолжал тупить Торв.
— Дай угадаю, — сказал я. — Тебя после этого за стены и выставили?
— Не сразу, — оскалился охотник. — Сначала я не смог стать мастером. Примерно через три дня.
Охотники расхохотались, не обращая внимания на грозный окрик Уля. Впрочем, мы были за стенами, поэтому хохотали всё равно шёпотом. Отсмеявшись, изобретатель протянул мне руку и представился:
— Браск.
Ладонь у него была горячая, сухая и вся в мелких шрамах и старых ожогах. Не от войны. От работы. Такие руки бывают у дварфа, который вечно лезет куда не просили, зато потом выясняется, что без него перестают работать всякие хитрые штуковины вроде шестерёнчатых лебёдок на вагонетках, клепсидр или хитроумных ловушек.
— А это Стур, — кивнул он на самого широкоплечего из охотников. — Очень уважаемый камнерез. Совершенно не из-за него в Синем Камне до сих пор старейшина Хавар держит закрытой северную штольню. Пришлось прокладывать новую.
Стур медленно поднял глаза от кружки.
— Я просто тренировал резьбу по камню, — сказал он с достоинством.
— Он вырезал на крепях... кхм... придал им сходство с женой старейшины, — пояснил Браск.
— Не жену, а сходство с красивой дварфийкой, — буркнул Стур. — И очень удачное.
— С любой? — уточнил Торв. Кажется, он начал что-то понимать. — Или с одной конкретной?
— С одной, — обиделся Стур. — Я ж не животное.
Мы опять зашипели от смеха.
— А вон тот — Орм, — Браск ткнул большим пальцем через плечо. — И он тоже совсем случайно стал охотником.
Орм поднял кружку в знак приветствия.
— Я пивовар, — сказал он коротко.
— Был, — поправил Браск.
— Пивовар, — повторил Орм ещё короче.
— Он придумал, как сделать походное пиво малость забористее, — пояснил Браск.
— И оно было, — сказал Орм. — Просто не у всех желудок достойный.
— У нас от него бороды позеленели, — с ужасом вспомнил Стур.
— Ненадолго, — отрезал Орм.
Тут вмешался Грим.
— Ну, про тебя, Скьель, мы поняли. А ты, Торв, как попал к нам?
Торв вдруг погрустнел. Тяжело вздохнул. Опустил голову. И тихо-тихо, совсем не похоже на себя, вдруг сказал:
— А я очень красивый.
Хм... М-да... А ведь верно. Вряд ли кто-то из людей сможет нас различить, кроме как по росту и одежде, ну и, может, ещё по украшениям в бороде и оттенку волос... Но ведь он прав. И в самом деле, у него и борода гуще, и рожа шире, и нос заметно больше. И он не так уж глуп, как мне всегда казалось. Распознать в себе истинные сильные стороны куда сложнее, чем заметить недостатки.
— Это он сейчас серьёзно? — спросил меня Брок.
Торв поднял на него грустный взгляд.
— Когда у дварфа слишком хороший голос, густая борода и лицо, на которое приятно смотреть за пиром, это сначала приятно. Потом начинают улыбаться чужие жёны. И трудно не улыбнуться им в ответ.
— Ты говоришь, что тебя выставили во мрак за красивый голос и густую бороду? — уточнил Грим. С явным сомнением.
— Он спел не там и не тем, — пояснил я.
— Я спел всем, — с достоинством возразил Торв. — Я дварф щедрый.
— Особенно до чужих баб, — уловил суть Стур.
Торв посмотрел на меня. Отхлебнул из своей кружки. И вдруг заговорил быстро, будто торопясь выложить то, что накопилось на душе.
— Последней каплей стало, когда одна очень уважаемая жена одного очень уважаемого дварфа сказала, что песня в моём исполнении согревает ей душу лучше семейного очага. Ну и всё. Старейшины решили, что душе её лучше остыть. А мне полезнее будет чаще бывать за стенами.
— Это кто ж такой уважаемый был? — спросил я.
Торв посмотрел на меня с таким видом, будто я спросил, где именно старейшины прячут своё золото.
— Я красивый, а не дурной.
И, помолчав, уже совсем честно добавил:
— В тесной крепости, Скьель, иногда достаточно просто слишком нравиться людям. Это тоже способ стать лишним.
Что ж. У нас, у дварфов, иногда достаточно рассказать о себе в компании постыдный факт, чтобы навсегда стать в ней изгоем. Правда, и наоборот тоже работает. Тут главное, чтобы повезло с компанией.
Следующие полтора дня прошли спокойно. И даже весело. Всё же к концу второго дня, несмотря на то что пиво уже подходило к концу и его надо было экономить, мы расслабились. Уль с волокитами остался позади, а мы шли тесной группой, обсуждая планы на будущее. Вернее, планы Грима. Он хотел основать свой хейм. Для этого надо было основательно закупиться припасами и инструментами. И найти подходящее место.
На самом деле это было сродни планам купить домик у моря. Те, кто может это сделать, просто берут и делают. Зато те, кто не может, способны обсуждать это целыми днями. Мы были из последних. И всё же мечтали по-дварфийски основательно. Настолько, что не заметили, как дошли до святилища Эйдскель.
Сравнительно грубый проход вдоль берега подземной речки продолжался. И только неприметные, похожие на какие-то случайные царапины, указывали на вход в стене, похожей на необработанный камень. Грим, следуя начертанным инструкциям, надавил на булыжник и дождался глухого скрежета и звука упавшего валуна. А потом мы упёрлись в выглядевшие очень природными, но при этом оказавшиеся достаточно удобными выступы и откатили часть тоннеля в сторону. Это была замаскированная дверь.
За ней проход резко устремлялся вверх винтовой лестницей, с обширным колодцем для спуска грузов посередине пролётов.
Честно говоря, будь у меня выбор, и знай я про эту лестницу заранее, я бы не согласился сюда идти. Ступеньки, да ещё когда ты в кольчуге... В общем, Эверест высотой километров пять, если считать с начала подъёма, а не от уровня моря. Совсем другое дело взбираться наверх. Лестница была не меньше сотни метров высотой, каждые двадцать метров находилась небольшая площадка для отдыха и с уступом для крана. Мы дождались остальных, закрыли за собой дверь, вложив обратно запорный камень, и начали подъём. Думаю, мы потратили на него не меньше часа, если считать с перерывами на отдых.
Нет, я уверен, что мы, дварфы, сильнее людей. Мы определённо быстрее набираем мышечную массу. А как мы ворочаем каменными молотами! Да и кирки у нас определённо массивнее. И выносливые. Но вот ширина шагов... Всё же малость поменьше.
  
Зато мы упорные. Поэтому у меня чуть ноги не отнялись.
Ступеньки, чтоб их.
Наверху нас встретила такая же неохраняемая дверь. В этот раз, правда, способа открыть её снаружи не было, кроме как особым ключом. Уль достал хитро изогнутый медно-бронзовый штырь, вставил его в неприметную щель, провернул и надавил, выдавливая из паза каменную втулку, которая держала дверь.