Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)

Пенка поднялась шапкой, грозя сбежать. Марина ловко, одним движением сняла джезву с углей. Она налила густой, черный, как нефть или сама Пряха, напиток в глиняную чашку. Лучшую, обливную, которую взяла из дома специально для этого.
— Прошу, — она протянула чашку. — Без сахара. Как ты любишь. Чистая горечь. Как зима.
Пряха взяла чашку. Длинные пальцы обхватили глину, и та треснула — не сильно, паутинка по боку. Существо не заметило или не сочло важным. Оно поднесло чашку к капюшону. Пар окутал тьму внутри.
  
Глеб напрягся. Рука сжала рукоять меча до белизны костяшек. Марина видела боковым зрением — он готов броситься. Если Пряха плеснет кофе ей в лицо, если нападет, Глеб успеет выхватить меч. Может, даже ударить. Не убить. Но ударить.
Пряха сделала глоток. Тишина. Замерли деревья. Замер ветер. Даже паутина перестала звенеть. Существо закрыло глаза — или то, что у неё было вместо них. По её телу, скрытому белыми лохмотьями, прошла дрожь. Медленная, судорожная дрожь, похожая на волну.
— Ооо… — выдохнула она.
Пар изо рта пах не гнилью. Пах кофе.
— Тепло… — прошептала Пряха, и голос её стал другим. Мягким. Почти женским. — Живое, злое тепло. Не кровь. Не смерть. Это… это само солнце, запертое в зерне, да? Оно жжется… — она сделала второй глоток, потом третий, жадно, алчно. — Больно. Но приятно. Давно мне не было приятно больно. Только больно больно.
Она вылизала гущу длинным серым языком, который оказался раздвоенным на конце.
Чашку не вернула. Отбросила. Та не разбилась о лед — повисла в воздухе, пойманная паутиной.
— Вкусно… — промурлыкала Пряха, и голос стал тягучим, как патока. — В этом есть… безумие юга. Жар далеких стран, где нет зимы. Где всё горит и плавится. Как это слово в твоей голове?.. — она наклонилась к Марине, и та почувствовала ледяной ветер из-под капюшона. — Драйв? Страсть? Жизнь?
Марина вздрогнула.
Существо копалось в её голове, как в помойке, перебирая мысли своими длинными пальцами.
— Зачем ты поишь меня, Чужестранка? — спросила Пряха, распрямляясь. — Ты ведь хочешь, чтобы я ушла. Ты хочешь, чтобы я сдохла. У тебя в сумке лежит железный нож. Серебро на горле. А в кармане — соль. Вы пришли убивать.
— Пришли защищаться, — жестко сказала Марина. — Твои дети лезут в мой город. Они портят воду. Они пугают людей. Они загоняют стражников в снег, где те мерзнут и слышат Шептунов.
— Мои дети голодны, — голос Пряхи стал жестким, как треск льда под ногами. — Вы закрыли Камень. Вы перекрыли Ток. Мы спали там веками, питаясь эманациями смерти из Костниц. Мы никого не трогали. Мы ждали. А вы запечатали вход. Мы проснулись голодные. И злые.
— Мы не знали, — вмешался Глеб, делая шаг вперед. — Но открывать не будем. Людям жить надо.
— Люди… — фыркнула Пряха, и в голосе послышалось презрение. — Короткоживущие мешки с костями и дерьмом. Они рождаются. Едят. Срут. Размножаются. Умирают. Зачем? Почему я должна уступить им место?
— Потому что у нас есть огонь, — сказал Глеб, положив руку на меч. — И мы сожжем весь этот лес, если придется. Дотла. До золы. До последней паутинки.
— А у меня есть зима, — парировала Пряха, и вокруг неё резко похолодало. Марина увидела, как воздух вокруг существа задрожал, покрываясь инеем. — Я заморожу ваши сердца раньше, чем вы чиркнете огнивом. Я превращу вашу кровь в лед. Я вплету вас в мои сети, и будете висеть, как красивые ледяные куколки. И я буду вас лизать. Долго. По чуть-чуть.
Глеб выхватил меч.
— А еще у нас есть вот это, — Марина постучала пальцем по мешочку на поясе.
Звук был глухим, тяжелым. В мешочке лежали последние зерна.
— Ты ведь почувствовала, Хозяйка? — спросила Марина тихо, но твердо. — Это чистая энергия. Концентрированная. Тебе не нужна смерть, чтобы быть сытой. Тебе не нужно замораживать сердца и пить страх. Тебе нужна Сила. Я дала тебе глоток. Он насытил? Он помог?
Пряха молчала, но Марина видела — лохмотья вокруг неё колыхались активнее. Существо думало.
— Давай договоримся, — Марина пошла ва-банк. — Уговор. Не вечный. До первого грома, до весны. Ты убираешь своих Шептунов подальше от стен. Ты очищаешь воду в родниках. А мы… мы будем приносить тебе этот напиток. Регулярно. Каждое новолуние.
Пряха рассмеялась. Эхо раскатилось по болоту, подхваченное паутиной. Оно звучало как плач тысячи детей.
— Чёрная вода за жизнь города? — хихикнула она. — Дешево ценишь свой товар, Чужестранка. Или дорого ценишь людей?
— Это очень дорогая вода, — серьезно сказала Марина. — Её везут через три моря. Через пустыни, где люди умирают от жажды. Через горы, где воздух режет легкие. Через границы, где режут глотки. И варить её так, чтобы она давала Силу, а не просто горечь, умею только я. Убьешь нас — останешься с голодными детьми и Глебовым мечом в брюхе. А так — будешь сытая и в тепле. Как барыня.
— Как барыня… — повторила Пряха задумчиво. — Мне никто никогда не говорил «барыня». Мне говорили «нечисть». «Поганка». «Исчадие».
— А я говорю «деловой партнер», — отрезала Марина. — Если согласна.
Существо задумалось. Оно провело длинным пальцем по губам, собирая остатки кофейной пены. Слизало. Глаза внутри капюшона загорелись ярче.
— Я согласна на перемирие, — сказала Пряха медленно. — До первого грома. Пока лед не сойдет с реки. Мои дети уйдут вглубь леса. Вода станет чистой. Но каждое новолуние неси свою воду. Горячую. И сахара добавь, Чужестранка. Горького мне и так хватает.
— Договорились, — кивнула Марина.
— А потом? — спросил Глеб, не убирая меч. — Лед сойдет. Весна придет. Что потом?
— А потом посмотрим, — Пряха начала отступать назад, растворяясь в тумане. — Если будете носить дары исправно, если вода будет горячей, если не обманете — может, и продлим уговор. Может, и до лета доживете.
Она вдруг остановилась. Наклонилась к самому лицу Глеба. Капюшон сдвинулся, и он увидел. Не лицо, тьму. И в этой тьме — мириады глаз. Фасеточных, как у стрекозы, но огромных. В каждом отражался он сам. Тысячи Глебов, искаженных, растянутых, перевернутых.
— Но знай, Воевода, — прошептала Пряха, и дыхание её пахло могилой и кофе. — Я не сама проснулась. Меня разбудили.
— Кто? — рявкнул Глеб.
— Человек. С черной бородой и черным сердцем. Он пришел осенью, когда первый снег упал. И лил кровь на Камень. Теплую. Детскую. Вкусную. Он призывал меня. Он обещал мне город. Он сказал: «Съешь их всех, и я открою тебе врата в другие земли».
Марина похолодела.
— Рустам⁈ — сорвалось с губ.
Пряха пожала плечами — движение было человеческим и от этого еще страшнее.
— Имя мне без надобности, — сказала она равнодушно. — Но он вернется. Он считает город своим. Он считает, что его предали. И он придет не один. У него за спиной — тени востока. Джинны. Ифриты. Те, кто голоднее моих детей.
Она отступила еще на шаг. Туман сгустился вокруг неё.
— Идите, — сказала она. — Пока я добрая. Пока сытая. Но в следующую луну — не забудьте. Горячего. С сахаром.
Марина кивнула. Пряха почти растворилась. Осталось только темное пятно в тумане. И вдруг снова проявилась. Резко. Прямо перед Мариной. Так близко, что та почувствовала холод, исходящий от существа.
— И еще, Чужестранка… — прошептала Пряха, и голос её стал почти ласковым. — Я вижу твою нить. Она переплелась с нитью Воина.
Костлявый палец указал на Глеба.
— Крепко сплелась. Узлом. Мертвым узлом. Знаешь, что такое мертвый узел?
Марина молчала. Сердце билось где-то в горле.
— Это узел, который затягивается от натяжения, — объяснила Пряха, и в голосе послышалось что-то похожее на ядовитую жалость. — Чем сильнее тянешь — тем туже. Не развяжешь. Только разрубить. Или задохнуться.
  
Она обвела взглядом Марину, потом Глеба.
— Этот узел затягивается, — сказала она. — Чем ярче будет ваше солнце, тем туже петля. Ты спасла город, напоив меня горечью. Но готова ли ты сама выпить свою чашу до дна? Когда поймешь, что яд в ней?