Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)

В этом движении больше не было усталости. Была холодная решимость человека, который принял бой с богом.
— Значит, так. Войско туда вести нельзя. В болотах утонем, да и «заморочат» они солдат, как тогда в Волчьей Пади. Против магии сталь слаба.
Он провел рукой по рукояти меча.
— Туда должен идти один человек. Тот, у кого воля железная. И тот, кто…
Он посмотрел на Марину. Долго, изучающе.
  
— … кто не совсем здешний. На кого их морок плохо действует. У кого душа… иная.
Марина встала рядом с ним.
— Ты намекаешь на меня?
— Я намекаю на нас, — поправил Глеб. — Я не могу тебя просить. Это самоубийство. Но без тебя я с ними не договорюсь. Ты их язык понимаешь. Ты их природу видишь насквозь. Ты их не боишься.
— Мы пойдем к Пряхам? — уточнила Марина. — В Гнилые Болота?
— Мы пойдем спросить: что им нужно. Почему они проснулись. И если они не уйдут добром…
Он не договорил, но его глаза обещали кровь.
— Я пойду, — просто сказала Марина. — Только не с пустыми руками. Я возьму дары.
— Дары? Ты хочешь откупиться?
— Они женщины, Глеб. Пусть и древние, страшные, грибные… но женщины. А к хозяйкам в дом с мечом наперевес не ходят, если хотят выйти живыми.
Она кивнула на пустую банку из-под кофе.
— Я сварю им такой кофе, что они забудут, зачем пришли нас убивать. А если не забудут… у меня еще остался спирт и соль.
Глеб смотрел на неё. В его взгляде было восхищение, смешанное с ужасом и… любовью.
— Ты сумасшедшая, Марина.
— Я просто хочу дожить до весны, Воевода. И открыть летнюю веранду.
Он шагнул к ней. Взял её руку — грубовато, крепко. Поцеловал ладонь, пахнущую полынью и кофе.
Это был не поцелуй любовника. Это была присяга соратнику.
— Собирайся. Выезжаем на рассвете. Только мы вдвоем. И Афоня, если не струсит показать дорогу.
— Я не трус! — пискнул домовой со стола, приоткрывая один глаз. — Я проводник! Но чур, мне потом сметаны горшок! Большой!
Глеб усмехнулся.
— Будет тебе сметана, нечисть. Если вернемся.
  
Глава 14
 
Кофе для Пряхи
 
Лошадей пришлось оставить на опушке у болот, привязав к кривым березам. Дальше наст не держал. Глеб пошел первым, пробивая путь мечом сквозь заиндевелый кустарник. Марина — след в след, кутаясь в тулуп. Афоня сидел у Воеводы на плече, вцепившись в мех, и указывал путь дрожащим пальцем: «Туда… левее… к гнилой осине… ой, мамочки…»
Чем дальше они уходили, тем больше лес переставал быть лесом.
Деревья здесь были оплетены чем-то белым. Сначала Марина подумала — иней. Но присмотрелась: паутина. Тончайшая, но прочная, как леска. Она звенела на ветру, и этот звон складывался в мелодию. Неправильную. Марина поймала себя на том, что бормочет в такт этому звону какие-то слова на языке, которого не знает.
— Заткнись, — рявкнул Глеб, не оборачиваясь. — Не подпевай. Это не песня. Это приглашение.
Марина прикусила язык до крови. Металлический вкус отрезвил.
Паутина висела повсюду. Она свисала с ветвей, натягивалась между стволами, образовывала кружевные коконы. Внутри некоторых… шевелилось что-то. Марина видела краем глаза — смутные силуэты, слишком длинные руки, лица без глаз.
— Не смотри, — бросил Глеб. — Смотреть — значит видеть. Увидишь — запомнят.
В центре поляны, на возвышении среди незамерзающих окон черной воды, стоял не дом и не шалаш. Это был огромный кокон, свитый из ветвей, костей и этой белой нити. Марина разглядела в плетении человеческие ребра, звериные черепа, что-то, похожее на детские пальчики.
— Пришли, — пискнул Афоня и камнем рухнул Глебу за пазуху, где затих, как мертвый.
Из кокона вышла она. Марина видела много странного за эти месяцы. Но Пряха была… другой. Она была ошибкой реальности. Высокая — слишком высокая, выше любого человека. Худая — не изящно, а неправильно, словно кто-то взял обычную женщину и растянул на дыбе, не остановившись вовремя. Одета в белые лохмотья, которые колыхались сами по себе, без ветра. Они не висели — они плыли, как щупальца медузы в невидимой воде.
Лицо скрыто глубоким капюшоном. Но руки… Марина зажмурилась, открыла глаза — нет, не показалось. У пальцев было слишком много суставов. Они сгибались не там, где положено, как у насекомого. Пряха перебирала воздух этими пальцами. Движения были быстрыми, точными, механическими. Словно она ткала невидимую ткань из самого пространства. Глеб положил руку на меч.
— Кто здесь Хозяйка? — спросил он громко. Голос не дрогнул, но Марина видела, как напряглись его плечи. — Я, Воевода Глеб, пришел говорить.
Фигура хихикнула. Звук был неправильным. Он шел не из-под капюшона. Он шел отовсюду — из деревьев, из земли, из самого воздуха. Сухой, потрескивающий, как треск ломающихся веток и лопающихся костей.
— Воевода… — голос был многослойным, будто говорило сразу несколько существ. — Железо… Кровь… Скучно. Вас много было. Всех съела. Косточки на коконе — помнишь? Это твои предки. Воеводы. Важные. Скучные. Вкусные.
Она повернула голову к Марине. Слишком резко. По-птичьи. С хрустом. Марина услышала, как щелкнули позвонки, и её стошнило бы, если бы в желудке было что-то, кроме страха.
— А вот ты… — голос стал мягче, тягучее, как мед, смешанный с ядом. — Ты пахнешь горечью. И чужой землей. У тебя нить другого цвета. Ты не отсюда, Чужестранка. Ты из-за Двери пришла, да? Там, за стеной миров, есть еще вкусы? Расскажи.
Марина шагнула вперед, отодвинув Глеба плечом.
— Скучно — это когда убивают, — сказала она. Голос звучал ровнее, чем она ожидала, хотя колени под мокрой юбкой предательски тряслись. — А мы пришли с миром. И с гостинцами.
Она кивнула Глебу.
— Ставь.
Воевода извлёк из короба за спиной небольшую кованую жаровню с крышкой. Открыл. Внутри тускло, алым глазом, тлели березовые угли, сохраненные в дороге. Он поставил жаровню на кочку, прикрыв от ветра своим телом. Марина достала из сумки джезву, флягу с водой и заветный мешочек с последними зернами. Существо склонило голову набок. Угол был неестественным — почти девяносто градусов.
— Ты будешь варить зелье? — спросила Пряха, и в голосе послышался интерес. Живой, жадный интерес. — Здесь? На моей земле? На гнилой воде?
— Вода у меня своя, чистая, — отрезала Марина, доставая вторую, маленькую флягу. — А зелье это, Хозяйка, посильнее твоего морока будет. Оно мертвых будит.
Она плеснула спирта на угли.
Пых!
Огонь взметнулся вверх синим языком, жарким и злым. Пряха отшатнулась. Не назад — она как будто размылась, растворилась в воздухе на секунду, а потом проявилась снова, в трех шагах.
— Огонь… — прошипела она, и голос звучал так, будто кто-то скребет ржавым ножом по стеклу. — Живой… Больно…
— Не бойся, — Марина поставила джезву на раскаленные угли. Руки не дрожали — вот что странно. Варить кофе она умела даже под взглядом монстра. — Это ручной огонь. Кухонный. Домашний. Он не кусается, если знать, как держать.
Запах поплыл над болотом. Горький, густой, маслянистый аромат жареного зерна смешивался с запахом дыма от углей и морозной свежестью. В этом мертвом, стылом месте, где пахло только тиной и разложением, этот запах был чудом. Он был вызовом. Он был обещанием тепла, уюта и жизни там, где жизни быть не должно.
Существо подошло ближе. Его движения были рваными, дергаными, как у сломанной марионетки, которую дергают за нитки. Шаг — замереть — шаг — замереть. Но оно приближалось.
— Что это за дух? — прошелестела Пряха, втягивая воздух. Капюшон чуть откинулся, и Марина на миг увидела то, что было внутри.
Не лицо. Тьму. Но в этой тьме мерцало что-то — тысячи глаз? Или одно, огромное, разбитое на фрагменты, как глаз насекомого?
  
— Горький дух, — повторила Пряха. Голос стал задумчивым, почти человеческим. — Он бодрит. Как страх перед казнью. Как первый вдох утопленника. Он… интересный.
— Лучше страха, — сказала Марина, внимательно следя за пенкой. На таком жару главное — не прозевать момент. — Страх отнимает силы. А это — дает.