Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)

Женщина рухнула ей в ноги. Прямо в сугроб.
— Матушка! Спасительница!
Марина замерла.
— Встаньте! Вы что? Примерзнете!
Женщина подняла лицо. Красное, обветренное, заплаканное. Простая баба из посадских.
— Гришка это мой… Муж. Ратник. Которого ты вчера с того света вынула.
Это была жена спасенного солдата.
Она схватила край рукава Марины и попыталась прижаться к нему губами.
  
— Кузьма, десятник, сказывал, он уже синий был, мертвый совсем. Душа на выход пошла. А ты ему дух вернула. Живой он! Слабый, лежит пластом, но глаза открыл, бульона куриного попил…
Марина с силой, ухватив за плечи, подняла её с колен.
— Встань, говорю! Живой — и слава Богу. Не надо мне руки целовать, я не святая.
Она огляделась. Улица была пуста, только вороны каркали на крестах церквей.
— … Как он сейчас? — спросила Марина тише. — Головой не скорбен?
Баба испуганно перекрестилась. Лицо её снова пошло пятнами страха.
— Молчит, матушка. Все в темный угол смотрит, не мигая. И шепчет: «Белые… они близко. Они смотрят». Страшно мне, жуть берет. Но живой же! Кормилец! Век за тебя молиться буду!
— Молись, — кивнула Марина. — И вот что… Полыни сухой найди, пучок. Положи ему в изголовье. Пусть пахнет. Дурное отгонит.
— Сделаю, родная, всё сделаю!
Марина пошла дальше, ускоряя шаг.
Встреча была короткой, но важной. У неё появился «кейс».
Народная молва — «сарафанное радио» — теперь на её стороне. Если Дьяк решит её утопить или объявить ведьмой, за неё заступятся семьи стражников. А стража в городе — это сила.
«Это мой козырь, — подумала она. — Социальный капитал».
Впереди показались темные, мощные бревенчатые стены Детинца.
Бревна, почерневшие от времени и влаги, сейчас были покрыты белым налетом инея, словно сединой. Ворота были открыты, но караул удвоен. Стражники в тяжелых тулупах, с бердышами, топтались у входа, сбивая снег с валенок.
Увидев Марину, они перестали переговариваться.
Они проводили её тяжелыми, внимательными взглядами.
Они знали, кто она. Та самая. С зельем. Которая Гришку оживила.
Один из стражников, старый, с седой бородой, вдруг молча поклонился ей. Не глубоко, но уважительно.
Марина чуть кивнула в ответ и прошла сквозь темную арку ворот.
Внутри крепости было тесно. Деревянные срубы, склады, церковь…
Приказная изба — длинное, приземистое здание с маленькими, мутными слюдяными окнами — дышала черным дымом из трубы. Вокруг толпились просители, какие-то мужики с бумагами, дьячки бегали туда-сюда, как тараканы.
Здесь пахло не хлебом и кофе. Здесь пахло чернилами, сургучом, старой овчиной и казенным страхом.
Сердце Марины гулко стукнуло в ребра.
«Ну, с Богом. Или с чертом. Кто там сегодня на дежурстве».
Она набрала в грудь ледяного воздуха и толкнула тяжелую, обитую войлоком дверь.
  
Глава 11.2
 
Допрос и пророчество
 
Внутри Приказной избы было жарко, душно и тихо.
Пахло печным угаром, пыльной бумагой, сургучом и дешевыми сальными свечами.
Здесь царил вечный, казенный полумрак. Свет пробивался лишь сквозь крошечные оконца, затянутые бычьим пузырем, падая мутными полосами на столы, заваленные свитками.
Тишина была не мертвой, а шуршащей. Десяток подьячих сидели, склонившись над бумагами, и скрипели гусиными перьями.
Скрип-скрип. Скрип-скрип.
Звук работающей государственной машины.
Марина остановилась у порога.
В дальнем конце комнаты, в «красном углу» под темными образами, за отдельным массивным столом сидел человек.
Дьяк Феофан Игнатьевич. Глава Земского приказа. Тот самый, из церкви. Тот самый, что продал ей паспорт.
Он не писал. Он читал длинный свиток, развернув его перед собой. Лицо его в свете толстой восковой свечи казалось маской, вырезанной из желтой кости. Острый нос, тонкие бескровные губы, глубокие залысины.
Он знал, что она вошла. Но не поднял головы.
Марина стояла. Минуту. Две.
Это была старая, как мир, бюрократическая игра: «Знай свое место, холоп». В XXI веке чиновники делали так же, заставляя ждать в приемной.
Марина усмехнулась про себя.
«Хочешь играть в гляделки? Давай».
Она не стала переминаться с ноги на ногу, теребить платок или кашлять. Она спокойно прошла к лавке у стены (для просителей), отряхнула её от пыли (демонстративно, рукавом шубки) и села.
С прямой спиной. Словно она пришла не на допрос, а в театр и ждет увертюры.
Скрип перьев на мгновение затих. Подьячие скосили глаза, перестав макать перья. Неслыханная дерзость — сесть в присутствии Дьяка без дозволения!
Феофан медленно поднял голову.
Его глаза, водянисто-серые, холодные, внимательные, уперлись в Марину.
Он медленно, с хрустом свернул свиток.
— Горда, — произнес он. Голос был тихим, сухим, как шелест пергамента. — Не кланяешься.
— Богу кланяюсь, — спокойно ответила Марина, глядя ему в глаза. — А людям — по делам их. Звали, Феофан Игнатьевич?
Дьяк встал. Он был невысок, сутул, но от него исходила сила. Тяжелая, давящая сила человека, который знает все тайны этого города и держит в кулаке все его страхи.
Он вышел из-за стола, заложив руки за спину, и подошел к ней.
— Звал, Марина… как тебя по батюшке?
— Можно просто Марина. Или «госпожа лекарка», как на вывеске.
— Лекарка… — он хмыкнул, скривив тонкие губы. — Смело. У нас тут лекарей не жалуют. То зельем отравят, то заговор нашепчут бесовский. А ты, говорят, мертвых поднимаешь?
— Не мертвых. Замерзших.
— И чем же? — он подошел вплотную, нависая над ней. От него пахло чернилами, старой шерстью и ладаном. — Что ты влила в глотку ратнику Григорию? Огненную воду?
— Спирт… то есть, винный дух, — ответила Марина, не отводя взгляда. — И крепкий отвар зерен. Это наука, Феофан Игнатьевич. Разгоняет кровь, запускает сердце. Никакой магии, чистая польза.
Дьяк прищурился.
— Винный дух… Зерна… Слова у тебя чудные. Резкие. И повадки не бабьи.
Он наклонился к самому её уху.
— И платье на тебе с чужого плеча. С плеча Евдокии Андреевны.
Удар. Он знал.
Марина не дрогнула, но внутри все сжалось в ледяной комок.
— Евдокия Андреевна добра ко мне. Она пожертвовала одежду погорелице. Это грех?
— Это милосердие, — кивнул Дьяк, отступая на шаг. — Евдокия — святая женщина. Доверчивая. А вот ты…
Он вернулся к столу, сел и сплел длинные, узловатые пальцы в замок.
— Ходят слухи, Марина, что ты себя женой Воеводы называешь. Перед иноземцами.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль свечи и как жужжит сонная муха под потолком.
Марина поняла: отпираться бессмысленно. У него уши везде. И у Рустама в свите были его шпионы, и Ивашка мог проболтаться, и стены имеют уши.
— Назвала, — твердо сказала она. — Чтобы защитить честь. Иноземец был настойчив, а я одна. Только имя Воеводы могло его остановить. Я солгала во спасение.
— Во спасение… — Дьяк постучал пальцем по столу. — А знаешь ли ты, девка, что за самозванство полагается? Батоги. И клеймо на щеку. Чтобы все видели лгунью.
Марина встала. Рывком.
— Так клеймите, Феофан Игнатьевич. Прямо сейчас. Зовите палача. Только кто завтра ваших солдат откачивать будет, когда они снова «Белых» увидят и замерзнут насмерть?
Дьяк замер.
В его блеклых глазах промелькнула искра интереса. Он любил умных врагов. Или умных инструментов.
— А ты дерзкая, — протянул он. — И полезная. Это тебя пока спасает.
Он достал из ящика другой лист, исписанный мелкой скорописью.
— Оставим пока твой… статус. Вернется Глеб Всеволодович — он сам решит, кто ты ему. Жена, девка или никто. Мое дело — город беречь.
  
Он толкнул лист по столу в её сторону.
— Читай. Ах да… грамотна ли?
— Грамотна, — Марина подошла к столу.
На листе были сводки. Сухие, страшные строки.