Тихие люди
Убрав ногу с педали газа, Лукас бросает машину в резкий поворот точно за фургоном; та едва не задевает белый бампер. Сразу вслед за этим Лукас вновь нажимает на педаль и замирает в панике: ему думается вдруг, что машина выбрала именно этот момент для отказа, и щелчки, стоит лишь ремням соскочить со шкивов, а шестерням – сорвать зубья, вот-вот сменятся визгом, однако бог милует. Двигатель рывком ускоряется, автомобиль мчится вперед, и пусть промежуток чуть у́же, чем казалось Лукасу, все в полном порядке: он благополучно проходит сквозь дыру и уже собирается…
Грузовик бьет по машине Лукаса, спрессовывая ее, прежде чем отправить кувыркаться в свободном полете. Металл перекручен, стекла разбиты, бензобак разорван. При первом ударе крыша сплющивается вполовину своей высоты и с ошеломляющей силой лупит Лукаса Питтмана по темечку. Его надежда никогда не возвращаться в тюрьму – раз и навсегда – сбывается, когда машина бьется о землю во второй раз. Потом она наконец замирает, а мальчик в желтой футболке и красных шортах переворачивается в багажнике. Еще через мгновение покореженным остовом машины завладевают языки жадного пламени.
Воскресенье
Глава первая
В парке развлечений на газонах протоптаны тропинки и растянуты на колышках цветные шатры. Кругом прилавки с различными угощениями, очереди из празднично одетых людей, аттракционы, яркие огни и музыка, несущаяся отовсюду. Воздушные шары выскальзывают здесь из детских ручонок, устремляясь к солнцу. Здесь ссадины на коленях, и перепачканные травяным соком локти, и вызванная хот-догами резь в животах. Здесь смех, и плач, и вопли радости, и жара, и пыль. Работники парка наперебой зазывают гуляющих подойти поближе и испытать свою ловкость, или храбрость, или глазомер. Лето официально вступило в свои права, и воздух пропитан ароматами попкорна и сладкой ваты.
Карусель населена следующими по кругу киви: двуногие нелетающие птицы вместо четвероногих нелетающих лошадок. Длинный изогнутый клюв каждой киви уперт в настил карусели позади крепких ног ее установленной впереди товарки. Зак вовсю хохочет, когда служитель аттракциона подхватывает его, чтобы усадить в последнее свободное седло. Своей очереди мы дожидались минут десять. Карусель разноцветная, в пятнах свежей краски, подновившей ржавчину по краям, и освещена тысячами мигающих лампочек. Киви приходят в движение, они кружат друг за дружкой; Зак исчезает за поворотом и появляется вновь, всякий раз корча мне новую забавную рожицу, достойную фотоснимка: сперва его темные вьющиеся волосы полностью скрывают собою очки, потом он появляется с пальцами, воткнутыми в уши или в нос, или оттягивает вниз нижние веки; он то скалит зубы, то хмурится, то высовывает язык; широкая улыбка, узкая улыбка, никакой улыбки. А ближе к концу заезда, когда музыка замедляется, а киви снижают скорость вращения, Зак спрыгивает с карусели, хотя та еще не успела толком остановиться. Бьет о землю уже бегущими прочь пятками.
– Надувной замок! – ликуя, вопит он и вприпрыжку мчится к замку, который, колыхаясь, покачивается вдали.
Сегодня день открытия ярмарки, которая продлится весь остаток декабря и еще пару недель в новом году. Народу уйма: дети на аттракционах, дети в очередях, дети с тающим в ручонках мороженым и спешащие им вслед родители. Напоенный сладкими запахами воздух заряжен волнением. Я и сам бы не прочь снова стать ребенком – бегать в толпе, исследуя мир, а не продираться сквозь нее в погоне за своим семилетним сыном, кровь которого обратилась в ракетное топливо в тот самый момент, когда мы вышли из машины. К замку нет очереди, и по нему скачет всего шестеро озорников. Во рту у парня, который его обслуживает, больше пробелов, чем зубов. Он вооружен кожаной поясной сумкой, полной мелочи на сдачу, а также ведром и шваброй для уборки мусора, который неизбежно скапливается внутри любых подобных аттракционов. Замок достаточно велик, чтобы вместить с два десятка ребят. Внутри – рампа, по которой можно вскарабкаться наверх, а снаружи горка, чтобы скатиться вниз. Я вручаю билетик служителю, тот просит Зака снять сандалии, и, едва успев передать мне на хранение очки, сын скидывает обувку – да так, что сандалии летят в разные стороны. Похоже, он намеревался с разбегу, «ласточкой», сигануть в замок головой вперед, но успевает передумать и с опаской взбирается на его шаткое, вязкое полотно. Озорники замирают на пару секунд, пристально разглядывая моего сынишку. Мне и прежде доводилось ловить подобные взгляды. Дело в том, что Зак – из тех, за кем другие дети наблюдают, пытаясь уяснить, что с ними не так. Они инстинктивно чувствуют, что ребенок перед ними немного отличается от них самих, и всякий раз, когда я это вижу, мне становится больно. Подобрав сандалии Зака, я встаю рядом со служителем, который лишь время от времени поглядывает на свой пляшущий аттракцион, убеждаясь, что надувной замок не успели украсть, а по большей части лениво пролистывает журнал для автолюбителей.
Зак вползает внутрь. Кто-то из детей подходит к нему поболтать, но очень скоро оставляет его в покое. Теперь Зак стоит один, качаясь на мягком настиле, видимо, в легкой растерянности. Сделав еще несколько снимков, я вместе с предыдущими пересылаю их Лизе. Она дома, вычитывает редакторскую правку нашего нового романа, которому предстоит увидеть свет в будущем году. Я наблюдаю за отправкой изображений, потом тупо гляжу на прыгающее многоточие, пока Лиза печатает свой ответ, и получаю в результате: «Похоже, вам там весело!» Пишу, что жалею о ее отсутствии, вновь слежу за прыжками трех точек и дожидаюсь короткого: «Я тоже».
Телефон возвращается в карман. Зак тем временем успел сгинуть в глубинах замка. Вся конструкция ходит ходуном под прыжками играющих внутри детей. К группе присоединяются две сестры-близняшки в одинаковых нарядах; мама фотографирует, как они увлеченно прыгают по настилу замка.
Я подступаю ближе, выбирая нужный угол обзора, чтобы увидеть Зака. Нужно убедиться, что никто из детей не досаждает моему сыну, но нащупать его взглядом никак не удается. Наверное, Зак уже на самой вершине замка, где-то в невидимом отсюда углу, дожидается своей очереди скатиться с широкой горки. Или специально от меня прячется. Затевать импровизированную игру в прятки, не предупредив нас, – одна из его привычек. Впрочем, не думаю, что Зак решил затаиться здесь: мы кучу раз устраивали с ним разговор по душам, устанавливая нерушимые правила для сегодняшнего визита на ярмарку. Не убегать. Не прятаться. Всегда оставаться на виду.
Никто из детей не торопится съезжать по горке. Да и очереди из желающих там, наверху, что-то не видать… Может, какой-нибудь сорванец чуть постарше скрутил Зака и не отпускает? Если так, это уже не в первый раз. Я обхожу замок по периметру, снизу доверху оглядывая всю конструкцию. Зака все еще не видать. Тихий голос в моей голове – его родительская ипостась, вечно задающаяся вопросом «Что, если?», – напоминает, что подобный сюжет я встречал в бессчетных фильмах: вот он, твой малыш, совсем рядом и в полной безопасности, а уже в следующую секунду он оказывается в фургоне у незнакомца. Вернувшись к входу в замок, я заглядываю внутрь. У самого порога так и продолжают скакать две девочки-близняшки. Одна привстает, меряя меня настороженным взглядом, вторая натыкается на сестру, и обе валятся на мягкий настил. Приземляются у самых моих ног. Я склоняюсь над ними: одна принимает руку помощи, вторая предпочитает подняться сама, щурясь на меня с подозрением. В несколько прыжков обе оказываются далеко внутри замка.
– Зак!
Зак молчит, зато откликается мистер «Что, если?». Это голос моего воображения, который оживает, когда я работаю. Именно он отправляет моих героев в неожиданные для меня самого приключения, будучи способен перевернуть любую повседневную ситуацию вверх тормашками. Что, если у того парня есть при себе нож? Что, если эта дверь окажется заперта? Что, если они не станут вызывать полицию? Вот только теперь мистер «Что, если?» отнюдь не шутит, вдруг объявляя: он исчез. Кто-то его похитил. Прямо сейчас кто-то тащит его, брыкающегося, сквозь толпу.