Главная роль 3 (СИ)

Владимир с выражением великомученика на лице поерзал на стуле.
— Город в честь англичанина нам в Империи не нужен, — вернулся я к основной теме. — Переименуем в «Евстафьевск».
Епископ скорбно покачал головой, купец возрадовался:
— Не подведу, Георгий Александрович!
— Не подведешь, — кивнул я. — Крепок в вере, побольше бы таких, — покосился на Владимира, заставив того поморщится.
Задрало это человечество! Любая сфера жизни превращается в ресурс, вокруг которого тут же образуются «интересанты», которые этот ресурс пользуют к своей пользе и ОЧЕНЬ не хотят допускать к нему других. Церковь богата, церковь владеет немалыми наделами, церковь не платит налогов, церковь устанавливает монопольные цены на комплекс оккультных услуг, от которых в эти времена никуда не деться. Крещение, свадьба, погребение — все это документально фиксируется попами, и гражданин Империи ни родиться, ни жениться, ни помереть без ее участия не может — «тугамент»-то поп оформляет, и за это, собака такая, берет «добровольное пожертвование в установленном порядке». Не всегда, конечно — с голытьбы что возьмешь? Краюху хлеба принес, на семейный праздник пригласил, и то хорошо. Но это же меньшинство.
— Родился человек, сие радость для всех великая — новая душа в мир пришла! — принялся я давить взглядом Владимира. — А за крещение поп подарков требует. Да он первый должен от счастья плясать — паства прирастает, а с нею и мощь нашего Отечества. Мы, господа — оплот православия, вон там, — указал на Запад. — Доигрались, ишь чего удумали, «чья власть, того и вера». Это ж чистой воды еретики! Там, — указал на Юг. — Магометане, эти получше, ибо их Аллах «резать неверных» не завещал, а напротив — велел уважать и заботиться о «людях книги», в числе которых и мы. Тоже, получается, в еретичество впали. Там, — указал на Восток. — Вообще черт ногу сломит, все перемешалось за тысячи лет. Пес с ними, это азиаты, у них свой взгляд на мир и свои особенности, исправить которые мы не сможем, но для нас они вреда не несут — слишком они там друг дружку ненавидят. Только с Севера еретиков и нету — там медведи белые живут, да дивный зверь «тюлень», твари Божии к еретизму не склонны. И вот наш крестьянин, который, даром что неграмотен и больше всего на свете о поле своем печется — что правильно, ибо труд его в высшей степени богоугоден — сердцем недоброе чует. Враги кругом, и так уже много веков. Чует он тоску, чует — тьма наступает, и в церковь идет. У него денег-то после податей да продажи урожая рубля три осталось до весны, а приходится свечку за две копейки купить, за крещение наследника выложить пятьдесят, да за венчание старшего ребенка — от восьми рублей. Получается — Империя с крестьянина деньги податями тянет, попы тянут, исправнику подарки дарить надо, а вокруг, на тысячи километров, мир в еретичестве утопает.
— Гнева в вас много, Ваше Императорское Высочество, — пожурил меня Владимир. — Господь — в небесах, да на Земле-то люди. И Церкви служат люди. Им что, с голоду помирать? И нет в Церкви крохоборов, с понимаем все, ежели человек за обряд дар принести не может, так отслужат.
— Зашел я в храм Тобольский, — откинулся я на стуле. — А там, значит, бумажка висит, прямо у входа, на виду стало быть. За службу по покойному, мол, благословляется рупь за взрослого человека и пятьдесят копеек за маленького. Это, батюшка, как рассчитывали? По весу?
— По грехам, — буркнул он.
Обиделся.
— И еще приписочка на бумажке той — мол, от половины до рубля, это в церкви отпеть. А ежели со всем усердием в последний путь покойного проводить, от церкви и до кладбища, уже десять рублей «дарить благословляется». Это что же, спасение более качественным будет? Господь шаги посчитает, да усердие поповское? Или вы типа артистов бородатых — состоятельного человека одним обычаем хороните, бедняка — другим, типа как за ваши деньги и споем, и спляшем чего надо?
— Смирите гнев да обиду, Ваше Императорское Высочество, — мягко попросил Владимир. — Бумажка бумажкою, да только по всему Уралы ныне и крестят, и отпевают без даров.
 
— Прижало потому что, — фыркнул я. — Это же кретином надо быть — в тяжелые времена у голодных людей последнее забирать. Они же обидятся и начнут попов на вилы сажать, вместе с полицией и армией. Я хороших, крепких в вере да человеколюбивых служителей РПЦ за свое путешествие видел много, и радостно мне от этого — не все потеряно.
— А чего же тогда гневаетесь, Ваше Императорское Высочество? — развел руками епископ.
— Потому что тенденции не очень, — признался я. — Ежели словеса отбросить, да трезвым взглядом посмотреть, в государстве нашем сложилась монополия на духовные услуги.
— Не услуги то, обряды! — нахмурился Владимир.
— Ага, — не стал я спорить. — Монополия, батюшка, хочет только одного, без исключений — получать побольше денег да влияния. Людям деваться некуда, а посему любые «дары» нести будут, на какие поп деревенский укажет.
Одной пропагандой заставить крестьянина повесить всю жизнь знакомого попа на колокольне не заставишь — он для этого обиды долго копить должен.
— А бывает и по-другому, — заметил Епископ. — Приходят с подарками, да просят за урожай помолиться. По осени недовольны остались — пришли да зубы выбили. По весне снова с подарками — помолись за урожай, батюшка. Помолится, по осени последние зубы потом выбивают. А он и не жалуется — понимает, что людям деток кормить нечем, через то озлоблены они и что творят — не ведают. На третий год в село какой-то язычник пришел, говорит крестьянам, мол, волхвы-еретики в дикие времена землю семенем своим удобряли, и оттого земля родила хорошо. Пошли с ним к попу, значит, и говорят — давай, батюшка, удобри-ка землицу. Плакал тот, да деваться некуда — пришли-то с дрекольем. По мне так лучше добрым христианином мученическую смерть принять, да слаб в вере тот пастырь оказался — сделал все, что от него требовали, да в слезах в епархию поехал. Ныне в монастыре северном грех свой великий искупает.
— Нет в мире совершенства, — вздохнул я, поразившись особенностям быта сельских священников.
— В земном мире, — поправил Владимир.
Инциденты всегда есть, но смотреть-то нужно на ситуацию в целом, а потому отдельными специфическими моментами смело можно пренебречь.
— Долго Русская Православная Церковь была Торжествующей. Оттого гниение в ней, гордыня да гнев поселились. Устроили из Церкви рынок — так давайте рыночными методами и пользоваться. Монополия стагнирует и требует влияния да доходов. Можно ей по сусалам надавать, да только попов на каторгу гнать — последнее дело, ибо в массе своей они верою и правдою Господу нашему служат. Посему работать придется аккуратнее — вот я, батюшка, и начал. Теперь в трех городах да кусочке Николаевской губернии будет у вас, прости-Господи, конкурент. Господь один у нас на всех, а служить ему по-разному предлагают. Вот и соревнуйтесь промеж себя, пастве на радость. Об остальном я с Синодом говорить буду, вам оно, батюшка, не надо, при всем моем к вам расположении — а оно велико, ибо вижу я, как вы с другими служителями Церкви о пастве заботитесь.
— В Синоде-то поумнее меня люди сидят, — выразил Владимир лояльность начальству.
«Симфония», мать ее за ногу — вся власть от Бога!
Вечером, когда я уже лежал на кровати в выданной мне градоначальником комнате, в дверь аккуратно поскреблись. Вздохнув — нет цесаревичу покоя! — я велел войти, и Остап с виноватым видом протянул мне телеграмму. Сердце ёкнуло — что-то очень срочное, а такое, как правило, грозит проблемами. Велев секретарю зажечь лампу да подождать на стуле, я развернул телеграмму. Писала матушка-Императрица:
«Георгий, придется прервать твое путешествие. За тобою вылетел этот ужасный летательный аппарат. Нас заверили, что он вполне надежен, но я все равно буду молиться за твое благополучное возвращение. Прошу тебя, береги себя. С любовью, твоя матушка Мария».
Земля словно ушла из-под ног — такая спешка нужна только в одном случае, и думать о нем мне совсем не хочется.