Путешествие (СИ)

— Камни! — рявкнул снизу Степан. — Кидай!
И мы начали кидать.
Кирпичи с каким-то трудноописуемым звуком исчезали внизу, здороваясь со спинами, плечами и, когда повезет, с головами низкорослых тварей. Я швырял, подхватывал из ведра, швырял снова. Ладони быстро перестали чувствовать шершавые грани, а потом лопнула кожа, но я даже не почувствовал. Только заметил, что кидать стало сложнее, потому что снаряды все норовили выскользнуть из хватки.
  
Рядом сипел Андрей, у которого от первого броска разошлась недавняя ссадина. Подавальщики внизу метались от кучи к настилу, парень слева, вернувшись на стену (сам, его никто не звал), плакал и кидал одновременно, не переставая делать ни того, ни другого. Снизу в доски заколотили — сначала в одном месте, потом в трех сразу. Забор заходил ходуном, из щелей полетела труха.
Один гнолл добрался до верха. Просто вдруг над кромкой возникла серая лапа, потом морда с прижатыми ушами и желтыми, без белков, глазами, и все это уродство оказалось от меня едва ли в метре. Я ткнул копьем и промазал, нож чиркнул по доске. Андрей ударил следом. Ему повезло больше, и продырявленная морда исчезла на спинах сородичей. На острие осталась темная кровь.
— Спасибо.
— Сочтемся.
А потом справа мелькнуло, и еще одно из наших копий, крутясь, ушло вниз.
— Дегенерат! — Евгений влетел на тот участок и заорал в лицо швырнувшему. — Кто еще копье швырнет — сам следом полетит!
— Изви…
— Извиняться дома будешь!
Дома. Он сказал это на автомате, без всякой задней мысли, но по настилу словно ток прошел. Кто-то выдохнул «достоять до луны», кто-то подхватил, и через полминуты половина стены уже едва ли не использовала это вместо дурацкого, нелепого боевого клича.
— До луны!
— До луны!
Внизу гноллы уже валялись во рву в три слоя. Вот на что способны лопаты и семь дней труда в три смены… Нижние не шевелились. Средние шевелились так, что лучше бы не шевелились вовсе. По верхним, как по гати, наступали свежие, и до края досок им оставалось как раз те самые полтора метра их роста.
— Марфа! — рявкнул Евгений. — Херачь!
Наш инженер стояла на угловой вышке с горящей тряпкой на копье и до безобразия спокойным лицом. Будто бы она каждый день своей жизни оказывалась в подобном пиз… гноллорезе. Девушка выждала еще мгновение и проткнула копьем пластиковую канистру. Горючее потекло на палку, коснулось тряпки и, вспыхнув, огненным облачком вместе с палкой полетело вниз.
Полыхнуло от края до края.
Пламя жадно схватилось за шерсть, за намокшие от крови, почти невидимые под чужой плотью, колья, обняло трупы, надкусило вопящих наступавших тварей; разом охватило все пространство вокруг лагеря.
Ров превратился в трещащее, визжащее, орущее оранжевое кольцо, из которого рвался жирный черный дым.
Кому-то с края повезло живыми, вонючими факелами начать кататься по земле, сбивая огонь. Другим же… их сородичи, которые не видели, что творилось впереди или просто не успели отступить, продолжая напирать сзади, налетели на своих, смяли, и на несколько секунд перед забором творилось какое-то огненное безумие.
Твари визжали, кричали и бежали прочь от пылающего рва. Огонь ласкал шифер, притороченный к забору, но вряд ли тот долго выдержит. Рано или поздно расколется, и тогда загорится и наш самопальный частокол… Дурацкий каламбур, знаю.
— Да! — заорали откуда-то со стороны. — Горите, мрази! Горите!
— Это вам за Леху!
— За Леху!
Я стоял, держась за кол, и чувствовал совершенно неуместный, стыдный… восторг. Мы выигрывали. Сорок туристов с кухонными ножами на палках выигрывали у хрен его знает скольких десятков тварей. И вовсе не потому, что кто-то оказался каким-то сказочно-мифическим героем, а потому, что в наших рядах оказался один отставной военный и девушка-инженер.
В тот момент мне даже показалось, что мы уже победили.
Зря.
— Арчи, — протянул Андрей странным голосом. — Посмотри туда.
— Куда?
— Блядь. Туда!
Я проследил за направлением его ладони и повторил ругательство. У кромки леса стоял шаман.
Он не торопился покидать свое укрытие в тумане и показался только тогда, когда стало понятно, что псины не собираются в ближайшее время снова штурмовать нашу «крепость». Он хромал заметнее прежнего. Половину морды стянуло омерзительной коркой, шерсть на боку выгорела рваными клочьями, а на посох он опирался как костыль.
А еще он смотрел на меня.
Не на забор, и не на огонь. Через оставшихся сородичей, сквозь дым, через хрен его знает сколько метров он нашел меня на настиле среди двадцати лиц и смотрел мне прямо в глаза. Я и забыл, до чего это мерзкое чувство.
Шаман поднял посох и с силой вбил его в землю.
Над навершием заклубились золотые огоньки — те самые, которые я видел уже несколько раз прежде. Целый рой золотистых мух взвился вокруг его посоха. Земля под костяной палкой потемнела, тени сгустились в лужу, а мгновением позже та набухла мыльным пузырем.
— Мне это не нравится… — прохрипел Андрей.
Перед тем, как пузырь лопнул, мне снова показалось, что огоньки, танцующие вокруг навершия посоха, сложились в какие-то символы, но мне уже было не до того. Из-под лап шамана повалил непроглядный черный дым. Он стелился по земле плотной маслянистой волной шириной аккурат с наши ворота. Склизкая волна перекинулась через ров. Огонь, которому мы только что так радовались, гас под ним, словно спичка под подошвой.
Мгновение за мгновением, метр за метром, оранжевая траншея чернела и умирала, а в разом наступившей темноте стало слышно, как эта штука шуршит по земле. Сухо. Как змея.
Змея, готовившаяся к броску.
— Вниз! — заорал Евгений. — Все вниз!
Никто не успел бы. Пока он договаривал, волна уже сгустилась в силуэт чего-то продолговато-цилиндрического и наметилась аккурат в ворота. В моем распоряжении все еще оставалось шесть капель маны и одно «Слово», которое способно сдувать стрелы. Без всякого лишнего эмпирического опыта было понятно, что против колдовства шамана оно примерно как зонтик против самосвала.
И тут во дворе оказался Патко.
В одной рубахе и тряпичных штанах, он шел босиком от сторожки. Все были настолько заняты созерцанием чудовищной черной волны и ворот, что никто его не остановил. Один только я не мог отвести от него взгляда. Старик дошел до середины двора. Встал и полез в сумку драконьего всадника, висевшую на плече, откуда вытащил что-то мелкое — мутно-синий кристалл размером с пальчиковую батарейку.
Старик сжал его в кулаке.
— Naskux nelaeoren Boršahes! — то как он это произнес, не оставляло сомнений в том, что маг произносил вовсе не заклинание, а… ругательство.
У Патко из ноздрей брызнула кровь. Двумя темными в рассветном свете струйками залила бороду и рубаху. Он поднял посох и оба мутных кристалла в навершии вспыхнули таким ярким синим светом, что во дворе на секунду стало холодно. Воздух над воротами загустел, подернулся рябью, как над раскаленным асфальтом, и из пустоты повалил снег.
Горящий снег.
Я знаю, как это звучит. Но с неба над нашей стеной падали крупные хлопья белого снега, и каждое горело изнутри белым огнем. Они на мгновение застыли в воздухе костровым пеплом, а затем с ревом штормового ветра обрушились на черное марево. Черная волна, только что сформировавшая облик тарана, вдруг развернулась широким полотном, закрывая уцелевших гноллов от пылающего снега. Хлопья валили все гуще и гуще, пока не превратились в единое марево холода и жара.
Двор наполнился запахом юной грозы.
Черное марево постепенно съеживалось, рвалось в лоскуты, языки тьмы таяли, и через десяток секунд от волны осталась только мокрая полоса выжженной земли.
  
Выжженной и… потухшей земли!
Ворота уцелели.
Шаман у леса зашатался, вцепившись в посох двумя лапами, и мотал башкой, будто оглушенный. Рой огоньков, в котором я вновь увидел символы, над его навершием рассыпался.