Путешествие (СИ)

Евгений поднял руку, и мы остановились. Отставной военный указал куда-то вперед и спустя несколько мгновений я увидел, что именно разглядел Евгений.
В основании холма, за переплетением корней и свисающими космами какого-то бледного, почти белесого мха, зиял провал. Широкий, в полтора человеческих роста, с неровными краями, будто кто-то вырвал из склона кусок породы вместе с дерном. Ручей, тонкой блестящей лентой, вытекал оттуда, из темноты. Он стекал по плоским камням у входа. Те были покрыты чем-то скользким, и поток на их поверхности не журчала, а скользила почти беззвучно, словно даже вода старалась не шуметь в этом месте.
  
Я ожидал увидеть обычную пещеру. Каменный свод, и, может, натеки на стенах, ну или лужи на полу. Знаете — пещера. Как будто я хоть раз прежде в своей жизни видел пещеры… Но нечто знакомое хотя бы по фотографиям или фильмам. Нечто объяснимое и укладывающееся в привычную картину мира, пусть даже и того мира, в котором мы оказались.
Но то, что открылось взгляду, когда глаза привыкли к полумраку за порогом, не вписывалось ни в одно из привычных мне представлений.
Стены провала выглядели не совсем каменными.
Они блестели, словно покрытые толстым слоем высохшей слизи, темно-бурой, с прожилками чего-то зеленоватого, пульсировавшего в глубине на манер сосудов под кожей. В некоторых местах слизь выглядела какой-то свежей, что ли. От нее тянулись тонкие нити к противоположной стене, провисавшие под собственной тяжестью. Пол внутри казался мягким и вязким, не земляным и не каменным, а чем-то совершенно иным. Органическим, слегка проседавшим под взглядом, будто он дышал в унисон с обитателями этого проклятого места.
Тот самый белесый мох, свисавший над входом, внутри разрастался густыми, свалявшимися прядями, похожими на мокрые волосы, подвешенные к потолку пучками неравной длины. Между ними что-то поблескивало. Я не мог определить, были ли это яйца, коконы или нечто совсем иное, не имевшее названия ни в одном известном мне языке.
И запах.
Боже, что за мерзкий запах.
Затхлость, стоявшая снаружи, внутри превращалась в плотную, почти осязаемую собственной кожей, вонь. Сладковатую, с гнилостным оттенком, от которой рот наполнялся слюной, и вовсе не из-за разгулявшегося внезапно аппетита, а от рвущего глотку рвотного позыва.
Где-то в глубине, за пределами того, что мог различить глаз, раздавалось тихое, ритмичное хлюпанье, словно что-то большое и мокрое размеренно переступало с ноги на ногу. Звук то приближался, то удалялся, и каждый раз, когда мне казалось, что он стал громче, волоски на моих руках вставали дыбом.
Жека отступил на шаг.
Павел сглотнул так громко, что я услышал это за два метра от него самого.
Андрей стоял неподвижно и вглядывался в темноту провала с таким выражением лица, словно пещера вот-вот вгрызется в его грудь.
— Все, — негромко, попутно перекрестившись, но абсолютно твердо произнес Евгений. — Поход окончен. Уходим.
Никто не спорил. Даже, если честно, и думать о споре не смел.
Евгений развернулся, жестом показал направление, и мы двинулись обратно. С каждой секундой лишь набирая скорость, почти срываясь на бег и стараясь не оглядываться на провал за спиной. Когда холм с пещерой скрылся за деревьями, Евгений чуть сбавил темп и обратился ко всем сразу.
— Ручей отпадает, — его голос все еще звучал ровно, но за ширмой хладнокровия чувствовалось напряжение, стянутое в тугой узел напряженных нервов. — Соваться туда я не собираюсь. И вам не советую. Если, конечно, мы все только что не страдали массовой галлюцинацией.
Ответом Евгению стали сдавленные ругательства.
— А пить воду, — продолжил военный. — вытекающую из этой дряни, я не дам никому. Будем искать другой источник, даже если придется идти дальше и… дольше.
— А если других нет? — дрогнувшим голосом спросил Павел.
— Тогда будем собирать дождевую, — отрезал Евгений. — И начнем вечером рыть колодец. Тут мягкие, влажные почвы, так что, скорее всего, особенно много трудов это не займет. Но сюда, в пещеру, мы не полезем ни при каком раскладе. Ни впятером, ни вдесятером, ни со всем нашим лагерем.
Спорить, опять же, никто не стал.
А что до меня, то…
Я лишь еще раз обернулся в сторону, откуда мы пришли. Живая пещера? Серьезно? Или просто так выглядело логово троглодитов? Если, конечно, тварь действительно являлась троглодитом.
Обратный путь через лес дался нам быстрее, чем я ожидал. Может потому, что мы торопились, подгоняемые воспоминанием о слизистых стенах и перепончатых пальцах, а может потому, что лес на обратном пути выглядел совершенно иначе. Во всяком случае — для меня. На сей раз никто из нашей пятерки не разговаривал, и единственными звуками оставались наши шаги, дыхание и редкое пластмассовое рычание пустых бутылок в рюкзаках.
Я заметил перемену не сразу.
Сначала просто подумал, что устал и перестал обращать внимание на окружение. Но чем дальше мы продвигались к лагерю, тем яснее я понимал — лес молчал. Не в обычном смысле, потому как птицы по-прежнему перекликались в кронах, и ветер все так же шуршал в листве, а под ногами едва слышно хрустели сухие ветки. Но то другое, то неуловимое присутствие, ощущавшееся утром на каждом шагу, исчезло без следа. Словно кто-то задул свечу в соседней комнате, и стало не темнее, но ощутимо более пусто.
Тени между деревьями снова вытянулись обыкновенными тенями, отбрасываемыми ветвями под послеполуденным солнцем. Громадные стволы на периферии зрения больше не бродили в полумраке и не подрагивали, оставаясь ровно там, где им и полагалось быть. Никто не наклонял голову в чаще; и шепот, поведший меня к одинокой березе, затих так основательно, словно его никогда не существовало. Я несколько раз прислушивался, замедляя шаг и поворачивая голову, пытаясь уловить хоть отголосок того бормотания, но различал только скрип сосен и собственное сбитое дыхание.
Я посмотрел на предплечье, украдкой отогнув манжет. «Мана» по-прежнему показывала «2(3)». Метка оставалась неподвижной. С виду самая обычная татуировка. Никакого отпугивающего шевеления или пульсации. Ни единого намека на ту сверхъестественную жизнь, что теплилась в чернилах еще несколько часов назад.
Ворота турбазы показались показались минут через сорок спешной прогулки по лесу. Степан заметил нас с соседней крыши и закричал что-то тем, кто стоял внизу. Вскоре заскрипел рычаг, створки поползли в стороны, и мы вошли внутрь.
Выглядела наша компашка, наверное, не очень презентабельно.
Угрюмо молчащие, мокрые от пота, с полупустыми рюкзаками и выражениями лиц, по которым все было понятно без лишних вопросов. Новоявленные строители, побросав свои инструменты, теперь неотрывно смотрели на нас. В их взглядах читалось не любопытство, а липкое, безмолвное облегчение от того, что сами они предпочли топоры и занозы на пальцах.
Степан спустился с крыши и подошел к Евгению. Тот покачал головой.
— Ручей не наш вариант, старик, — сказал он. Его голос звучал так же ровно, как и в лесу, но плечи, стоило воротам закрыться за нашими спинами, едва заметно опустились. — Нужен другой план.
Степан коротко выругался и кивнул:
— Соберемся вечером, обсудим, — вздохнул байкер-терапевт и направился к строителям.
Я услышал, как лязгнула задвижка, фиксируя створки. Забор снова отделял нас от чужого леса. Высокий, прочный, и от того дающий то самое, ложное, но такое необходимое чувство безопасности.
Я обернулся и посмотрел на кроны деревьев в последний раз. Они мерно и спокойно покачивались на ветру. Просто деревья, просто ветер, просто лес.
  
Но на запястье Жеки по-прежнему синели четыре отметины от чужих когтей, и я почему-то знал, что к завтрашнему утру они не исчезнут…
Два дня спустя
— Смотреть. Мало. Свет, — произнес я следом за Патко, который говорил на своем языке.
Наше общение со стариком-волшебником не то, чтобы сильно шагнуло вперед, но я смог немного разобраться в структуре его языка. Для начала мне стало понятно, что язык Патко не логографический, где один символ мог иметь целое осмысленное понятие, зашифрованное внутри «иероглифа». Скорее он относился к разновидности фонематических, а значит — обладал алфавитом.