Патриот. Смута. Том 20 (СИ)

— Беда. — Протянул Григорий.
— Поеду. Утром у Тверских ворот твоих людей жду.
— Спасибо, князь. — Григорий ему поклонился.
  
Глава 24
 
Москва. Китай город. Палаты бояр Романовых.
Филарет нервничал. Он ненавидел это чувство, но сейчас, именно сейчас понимал, опасения его и состояние вполне объективны. Последние дни дались ему тяжело, ох как тяжело. Он пытался говорить с Григорием, видел в нем некую длань Игоря Васильевича. Но постоянно натыкался на непонимание и неприятие. А проблема — то висела. Огромная беда нависла над всей Москвой.
  
Смута!
Новый ее виток. Только теперь люди, бояре, дворяне и прочие собравшиеся на Собор, сконцентрировались здесь в Москве. Но основного претендента на престол нет. Он решает сложные задачи, стоит грудью за царство. А все тут без его ведома затеяли подковерную возню. Неприятную, подлую.
Романов понимал это. Он видел такое не раз. И при других царях бояре делили царство, власть, деньги, людей, земли. Все делили, пытались отобрать друг у друга и отодвинуть самого государя от трона. Речь Посполитая не давала им покоя. Ее образ, как ковчег завета манил. Как священный грааль. Как великая реликвия. Они смотрели на магнатов польских и литовских земель и сходили с ума, исходили ядом. Романов сам был таким.
Мысль эта породила мурашки на спине.
Рука сама собой положила крест на грудь.
— Господь всемогущий, не введи меня вновь во грех. Не ради себя, не ради сына своего затеял я все это. Словно Авраам я Исаака веду на гору. И страшно мне, господь, очень страшно. Ибо я человек. Просто человек. Дай сил мне, господи. Направь разум мой. Не введи меня в искушение и избави меня от лукавого. И ныне и присно и во веки веков. — Измененная под ситуацию молитва очистила разум и придала сил.
Романов вздохнул, нахмурился, и вновь стал обдумывать происходящее.
Григорий бездействовал. И его можно было понять. Либо залить улицы Москвы кровью, либо так. Третий вариант, Воротынский должен был исчезнуть. Но он уже набрал много сил. Просто так к нему не подступиться, а начнешь действовать, и на тебя выльется поток человеческого гнева и ярости.
Когда на улицах столицы люди Годунова секлись насмерть с его людьми, это стоило обоим многого. Да, Борис победил. Но надолго ли он удержался на троне?
Нет.
Понимал ли этот простой человек с Поля все это? Действовал ли он инстинктивно? Филарет не знал. Он видел невероятную трудоспособность и преданность Игорю Васильевичу в нем. И дивился. Ни один боярин, ни один аристократ не в силах был дать такого. А здесь простой человек без страха и упрека творил невероятное, не требуя и даже отказываясь от денег. Видано ли, взятки брать и казну ими пополнять.
Что дальше? А дальше — то особо и ничего?
Сил кроме Григория, за которым стоял уехавший из Москвы Игорь Васильевич, и Воротынского, особо не было. Да, кто-то завтра будет выкрикивать шведа, кто-то ляха, кто-то пусть даже черта лысого. Все это ерунда и мелочи. Все это незначительные силы. Факт — есть два кандидата. За одного войско, которое сейчас не в Москве. И слово его не сказано, а писано. И второй — тот за кого встанут люди. Встанут потому что Воротынский уговорами, угрозами, деньгами переманил их на свою сторону.
Романов пока не знал, что скажет Астрахань и Казань, их слова важны. Но понимал, многие встанут за того, кого назовет боярин.
Почему?
Да потому что им уже обещано многое. И от осознания этого, злость и печаль пробуждались в душе Филарета. Он говорил с Гермогеном, и тот был тоже обеспокоен. Он говорил с Заруцким. Хотя и неприятно было ему это делать. Еще по Тушино к казаку он относился недобро. Но сейчас. Сейчас время требовало серьезных решений.
Земский Собор должен стать не тем, чем его задумал Воротынский, потратив многое, приложив огромное количество усилий он, казалось бы, подготовился. И от этой готовности страх пробегал по его спине.
Скрипнули половицы. Филарет вздрогнул. Он не дремал, но настолько глубоко погрузился в свои размышления и опасения, что потерял связь с окружающим миром на какое-то время.
Поднял взгляд, уставился на вошедшего молодого человека, улыбнулся.
— Здравствуй… Отче. — Голос юного Романова дрожал. Он отвесил глубокий поклон. Явно был рад видеть. Ведь сколько они не были вместе, сколько потеряли времени, сколько не могли говорить и даже переписываться. Кому скажи, не поверят. Сколько с тех времен прошло времени? Десять лет? Долгих десять лет Смуты.
Но он узнал его. Узнал своего сына, хотя видел его совсем еще малым подростком.
— Как дорога? Не заподозрил ли кто тебя? Не обнаружил ли ты себя?
Филарет понимал, что сокрыть прибытие сына дольше чем на несколько дней, невозможно. Но ему было важно, чтобы сын прибыл именно сейчас. Прямо перед Земским Собором. В ином случае Воротынский смог бы подготовиться лучше. А так. Так это позволит выиграть время.
— Господь всемогущий, помоги нам. — Филарет перекрестился. — Рад тебе сын. Очень рад.
Он поднялся, подошел, посмотрел на дрожащего от возбуждения наследника всего, что только было у дома Романовых. В носу защипало. Он уже и забыл что способен на такие чувства.
— Отец. — Михаил попытался вновь поклониться, но Филарет взял его за плечи.
— Сын. Мой сын. Здравствуй. — С этими словами он обнял его. А в мыслях молил Бога, чтобы тот уберег его от всех бед, что может послать Москва и Воротынский.
На пути из Витебска через Могилев и Минск в Вильно. Лагерь войска Великого Княжества Литовского.
В шатре Льва Ивановича Сапеги было тепло и хорошо прогрето. Жаровня, заполненная углями, почти не чадила. Почти весь день моросил неприятный, осенний дождь, дороги развезло и войско ползло медленно. Слишком медленно.
Смирившись с непогодой канцлер, гетман и наместник, хоть и временный, утвержденный сеймиком, сидел в своем походном кресле и согревался. Идущее от жаровни тепло радовало. Оно внушало ему некоторую уверенность, давало силы.
Напротив восседал гость, и в последние месяцы верный союзник, великий маршалок литовский, Кшиштоф Николай Дорогостайский. Он тоже впитывал тепло. В отличии от дородного Сапеги, его собрат был весьма костлявым, худощавым, и погреть кости считал отличной идеей.
На небольшом столике подле стояли кушанья. Скудный походный ужин и серебряный графин, с алым будто кровь, благородным напитком. Кислым и терпким.
— Ну что, собрат мой? — Вздохнул Сапега. — Многое мы сделали. Но и многое еще предстоит.
— Сколько за нас? — Проговорил маршалок с напряжением в голосе.
— Воловичи, Вольские, а это уже немало, поскольку за ними, как за подскарбиями, серебро Великой Литвы. — Сапега нахмурился, вспоминал. — Пацевичи, Войновичи. Еще, как оказалось на сеймике, Гонсевский и его люди. Не крепко, но с нами. Деваться им некуда. — Он задумался, улыбнулся благожелательно, добавил. — Еще Габриэль Война тоже с нами. А это значит, что его родич, Бенедикт Война, епископ виленский, считай глава католической церкви всего востока, тоже.
Повисла тишина. Помимо сказанного, обозначенных великих людей, настоящей высокой элиты, аристократов Великого Княжества Литовского, было конечно еще много собратьев ощутимо ниже статусом и значением. Но перечислять их не хватило бы дождливого вечера.
— Что Зебжидовский? — Маршалок задавал этот вопрос из раза в раз, а Сапеге нечего было ответить.
— Он глубоко верующий католик. После рокоша и неудач сидит он в построенном им же самим бернардинском монастыре. Ты же знаешь, мой друг. Я послал туда гонцов сразу же. Еще из-под Смоленска. Но, ты же понимаешь, это далеко. Пока вестей нет.
  
— Жаль. Жаль. — Мотнул головой Дорогостайский. — С ним же были такие люди как Гербурт, Стадницкий и…
— Да, ты говорил. Да и я знаю. — Устало произнес Лев Иванович. — Януш Радзивилл. Но они с Сироткой дальние родственники.
— Двоюродный племянник. — Спокойно произнес маршалок. — Это все же не так уж и далеко. Может он заставит Николая Христофора Радзивилла… — Прозвучало это максимально официально. — Хотя бы, друг мой, хотя бы начать говорить.