Патриот. Смута. Том 20 (СИ)

Несколько дней назад слушал он речи человека, выше которого, пожалуй, только сам царь, которого на Руси на земле московской нет. Слушал и зло разбирало его. Ведь обсуждали они то, что должно на Соборе обсуждать.
Предлагал им боярин какого-то человека. Предлагал обмануть московитов.
Да, Пожарский не был знаком с Игорем Васильевичем. Но по тем словам, что слышал и от стрельцов и от людей служилых, и просто идя по улицам столицы по каким-то своим делам, разговаривая на торге, сердце его все сильнее полнилось уважением к этому человеку. Явился из Поля, привел войска, дело недоброе. Был же царь у нас. Но так получалось по словам, что царя — то травили. Мстиславский травил. И выходило, что и Скопина травили, о чем на Москве речей много было. Отравили до смерти. И поговаривали, что Воротынский тут не в стороне стоял. Ведь у него на приеме все это случилось, в его доме. А как без хозяина — то яд применить? Пищу — то его люди подают, яства они готовят, и напитки подливают тоже они.
  
Сидя за столом среди других во время представления им Ивана Симеоновича, гадко себя ощущал Дмитрий. Ой гадко.
Казалось в недобром деле замешивают его. Побуждают встать против иного претендента, который убрав от трона Мстиславских, Шуйского болезного пощадил, в монастырь отправил, и сам на трон не сел. Собор велел собирать, и что? Ждал? Нет. Воевать пошел, ляха с земли нашей гнать. И как? Прогнал! Да так прогнал, что сам король теперь в кремлевских застенках сидит. Жигмонт, видано ли? А потом что? Вернулся? Нет. Узнал, что на севере беда, что Новгород и Псков что-то не поделив воюют, что там банды упыря Лисовского лазают и жгут все что только могут, грабят и разор всякий наводят. Взял людей и на север пошел. Послал ли в Москву он злобных надсмотрщиков, спалил ли столицу, чтобы заговора тут пока не было? Нет. Наоборот, уберег от пожара, который люди Мстиславского затевали. Казаки Заруцкого пришли малым числом. Сидят тише воды, ниже травы. Воротынского, крупного боярина вернул.
И чем он ему отплатил?
От осмысления всего этого на душе Дмитрия было ой как недобро, и на исповеди сказал ему сам патриарх слово свое. Так сказал, что не прибавить не убавить.
И вот он, князь Дмитрий, сидит в здании приказов. Здесь люди, которых сам Игорь Васильевич поставил за порядком смотреть. Простые люди, не знатные, не родовитые, но дело свое знающие и делающие. И не плетущие в отличие от самой высокой знати, бояр, интриг. И за кого встать? К кому приткнуться? По месту людям поверить, кто это место по праву крови высокое занимает и славное. Или тем, кто стоял подле человека, от иноземцев и отравителей землю нашу очистившего? Да простых, но за порядком хорошо следящих.
— С чем пожаловал? — Григорий с тяжелым вздохом спросил у князя второй раз.
Тот как-то уж больно был напряжен, погружен в свои мысли. Пришел, поздоровался, сказал что с разговором, ну и сел. Сел и молчит. А у бывшего подьячего дел — то не мало. И с каждым днем все больше. И мыслей. Ой много мыслей в голове его. И с каждой новой вестью все больше.
Сейчас вот приходилось разбирать, как так вышло, что хлеб, направляемый на север для войска Игоря Васильевича под Великие Луки, пошел не через Смоленск, очищенной от всяких татей дороге, а через Тверь. И замер, судя по докладам, там, потому что дальше опасно.
Ясен черт! Опасно! Отчего не через Смоленск?
Князь, Иван Андреевич Хованский, писал что только малую часть они переправили, а теперь опасаются. Что мол дороги размокли, что татей мол много. Что за бред? Малая часть же прошла как-то. А время идет. Так север без хлеба вообще остаться рискует. А силу туда послать? Кого? Стрельцов Воротынского? Так он же первый придет и скажет, заорет на Соборе, что завтра должен начаться, дескать убирают его из столицы, чтобы слова сказать не мог.
Другому стрельцов давать, не доброе дело. Тоже против будет.
А кого слать? Тренко на юг писать? Да пока дойдут его люди. Со Смоленска людей снимать не доброе дело. Там хоть порядок мало-мальски наведен, но как-то же его еще и поддержать надо. Да и далеко. Из Москвы надо. Сразу, сейчас.
А кого? Нет никого. И тут этот, князь Пожарский, сидит с недовольной кислой миной. Григорию самому от себя тошно было. Он не улыбался уже… Да черт его знает когда он улыбнулся последний раз. Все вздохи и охи. А как иначе? Коли спрос такой огромный? Игорь Васильевич, солнце наше, все на него взвалил. Все управление. Видано ли, на простого подьячего. А как подвести?
— Князь, Дмитрий Михайлович, ты с чем ко мне? С делом, али с разговором? — Неуступыч пытался как-то раскачать этого воина.
— Я со всем. — Поднял глаза собеседник. И была в них такая грусть, что как-то сразу Григорий понял, родственная душа пришла.
— Говори. Делу твоему помогу, чем смогу.
— Да тут, Григорий, тут я тебе помочь пришел. Был я у Воротынского. Был и слышал то, что и слушать — то не хотелось. Смуту новую он готовит. Крамолу плетет.
— Так. — Вздохнул бывший подьячий. — Знаю, людей собирает, подговаривает. А ты, чего от него ко мне — то пришел? С предложением каким? Угрозами? Требованиями?
Пожарский непонимающе уставился на Тарарыкова.
— Нет. Не могу я. Смута новая затевается. От нее всем нам только хуже будет. Воротынского переубедить я не в силах. Слушать меня он не станет. А ты, ты человек Игоря Васильевича. Может поймешь меня. Может сделать что-то сможешь.
— Да что тут понимать, князь? — Мотнул головой сокрушенно Григорий. — Игорь Васильевич наш далеко. Воротынский здесь. Думаю, здесь его человек, которого он на трон продвинуть хочет…
— Так ты знаешь все, а отчего не?..
— Не приказал посечь их всех? — Хмыкнул Григорий. — Кто я? И кто они? Там же люди по крови — то высокие. А я так. Мне дела поручили, я делаю. И если прикажу, то Москва такой кровью умоется, что и пожар сказкой покажется.
Лицо бывшего подьячего выражало полнейшее непонимание что делать.
— Дела. — Процедил князь. — В общем, ты и так все знаешь, но я тебе расскажу, что там и как.
Он быстро изложил все коротко, по делу, вздохнул, поднялся.
— Знаешь ты все. Теперь душа моя спокойна. А дальше, да хоть трава не расти. Я Смуты не хочу. Не хочу, чтобы мы опять сами себя секли.
Это ты молодец, конечно. Сам не хочешь, а мне — то что? — Чуть не выпалил Тарарыков, но сдержался. Понимал. Князь перед ним. Человек готовый помогать, только как, он и сам не очень понимающий как.
— Слушай, князь. — Григорий уставился на него. — Тебя же за такое убить могут. Слухами Москва полнится. Завтра утром Воротынский уже знать будет, что ты сам ко мне пришел.
— Не посмеет. Да и людей со мной несколько десятков. — Усмехнулся Дмитрий. — Отобьемся, если что.
— Слушай. — Григорий задумался. — А если я тебя дело одно сделать попрошу.
— Попросишь? — Удивился Пожарский.
— Хлеб у нас, что для севера собран был в закромах и послан с Хованским, застрял под Тверью. Какого черта застрял, я не понимаю. Письмо пришло сегодня. Читаю, а там чушь какая-то.
Пожарский нахмурился.
— И что?
— Ты князь, как и он. Людей у тебя говоришь несколько десятков. Я тебе еще несколько десятков дам. Разберись, что там творится. Какие тати, откуда, кто хлеб не дает на север везти?
— А Собор Земский?
— Да что Собор? — Пожал плечами Григорий. — Мы недели две только говорить будем о том, кого выбирать, спорить. Ты за это время обернешься. Придешь к самим выборам.
— И то верно. — Задумчиво выдал Дмитрий. — А хлеб. Да. Новгород же без него по миру пойдет.
— То -то и оно. А там же войско Игоря Васильевича еще. Хлеб через Смоленск должен был идти, но почему-то Хованский через Тверь повел подводы.
  
— Дай-ка. — Пожарский попросил письмо, прочитал, нахмурился еще сильнее. Вздохнул. — Как бы тут беды не было какой. И крамолы.
— Тоже?
— Да. Игорь Васильевич на севере, хлеба он не получит, войску действовать сложнее. Ему идти к Москве сложнее. Как бы Воротынский Хованского не подкупил на это дело.