Патриот. Смута. Том 20 (СИ)
В таких мыслях добрался он до покоев лекаря. Тут тоже была охрана. Он же сам распорядился. Кивнул служилым, скучающим у дверей, но при виде его тут же подтянувшимся. Постучал.
Оттуда шел чудной, медицинский запах. Химия какая-то.
— Входи. Кто там? О. Здравствуй Григорий! Здравствуй! — Войский возился у стола, расположенного прямо у окна. На нем стояли склянки, колбы, бумаги лежали. Что-то клубилось, дымилось.
— Ты… — Тарарыков быстро закрыл дверь. — Ты тут это. — Понизил голос. — Колдовством, что-ли?
— Какое колдовство, Григорий. — Усмехнулся Фрол Семенович. — Химия. Смешивание, растворение, выделение… Да что я тебе.
Бывший подьячий махнул рукой.
— Да, я действительно по иному поводу…
— Небось про институт спрашивать. — Вздохнул тяжело старик. — Сложно. Все сложно. Денег нет.
— Нет. — Попытался остановить извиняющуюся речь Григорий.
— Да, денег нет. А на нет и суда нет.
— Да нет же. — Подошел ближе, уставился на него Тарарыков. — Я не про то. С раненым тем чего? С казаком?
— А. Ты про Корелу?
— Видимо да. Ну, того что тебе наш француз привез. Раненого. Живой он?
— Живой. Ну так. Пока не очень. — Хмыкнул Войский. — Но поправится.
— Тут он? Говорить с ним хочу.
Видимо долгое сидение над бумагами и вовлечение во все эти смутные дела вымотали бывшего подьячего. Чето-то он с Войским с трудом нашел общий язык. Поспать бы надо побольше сегодня. Плюсом пару часов. От этого хуже не будет. Москва не сгорит.
Войский провел задумавшегося Тарарыкова в одну из комнат сооруженного тут же импровизированного лазарета. Пока почти пустующего. Дверь в каждую комнату тоже имела охрану и запиралась на засов. Причем снаружи. Видимо чтобы «гости» не думали удирать.
— Ну вот.
— А кто у тебя тут еще?
— В соседней, этот… Татарин. Но его уже отпускать можно. Только куда? Он мне тут плакался, что все покинули его. Один он остался.
— Да брешет. Он же сын хана касимовского. За ним целый город. Целый уезд. Ханство.
— Говорит, если выйдет, то убьют его. — Пожал плечами Войский.
— Ладно, не о нем сейчас. Корела как, не опасен?
— Да не. Он слабый сейчас. Да и так. Вроде смышленый человек. Запустил только себя. Что-то сбило его с пути. Что-то случилось может. Не ведаю.
Они вошли, поздоровались, казак ответил им тем же. Вполне добрым приветствием. Ну и Григорий начал с места в карьер.
— Корела, скажи, как думаешь, чего тебя убить хотели, а?
— Да я почем знаю. — Бывший атаман лежал на спине на кровати, что было в то время довольно приличная редкость, смотрел на бывшего подьячего. Человеком он был далеко не крепким, не высоким, худым, изможденным, но жилистым. Лицо не было красиво. Испещренное болезнью, сыпью какой-то старой, оспинами и шрамами, сломанный нос, вислые усы.
Ниже груди его закрывало одеяло, а выше виднелась на голом теле повязка. Крови на ней видно не было, да и несмотря на все прочие факторы, не выглядел казак умирающим. Значит Войский прав, выкарабкается.
— Ну ты подумай. Хотя. Давай иначе. Ты Игоря Васильевича знаешь?
— Кого? — Удивился, насупился лежащий.
— Игорь Васильевич Данилов… — Дальше Тарарыков описал государя, как мог подробно.
— М… — Протянул казак. — Ну… Да вроде бы да. Припоминаю.
— И как?
— Да, когда. — Задумчиво говорил Корела. — Вроде зимой еще. Или уже весна началась… М… Вроде бы снег лежал. Да, точно. В общем люди меня попросили его поучить. Вроде бы да. Его. Ох и боялся он меня тогда. По глазам было видно, что прямо боялся. — Усмехнулся Корела. — Мягкий такой юнец. Смута — то таких вмиг прибирает. Но я его тогда хорошенько натаскал. Все что знал, рассказал.
Войский и Тарарыков переглянулись. Перед ними лежал, что ни есть сущий колдун. И чему же он мог научить государя?
Глава 10
Москва. Кремль. Покои Фрола Семеновича Войского
В комнате было достаточно светло. Окно, хоть и небольшое, давало достаточно света, чтобы видеть говорившего. Судя по его выражению лица он не врал, не заискивал, не хитрил. Возможно, он все это умел делать, но сейчас сказав что учил Игоря Васильевича, он ответил чистую правду.
И сразу стало понятно почему этот казак был кому-то нужен. Сущий кладезь информации.
— И…– Голос Тарарыкова сбился. — Чему ты его учил?
Корела удивленно глянул на бывшего подьячего, потом перевел взгляд на своего лекаря.
— Фрол, а это кто? И… Чего вы ко мне пристали с вопросами про какого-то мальчишку? А?
— Нам… — Григорий кашлянул, вновь сбившись. Ему все отчетливее казалось, что говорят они про совершенно разных людей. Отчего он покосился на Войского, тот замер и пытался выглядеть спокойно. — Нам, казак, очень важно и нужно понять что это был за человек. И чему ты его учил. Ты же…
— Колдун? — Попытался рассмеяться Корела, но сморщился. Рука его прижала то место, где была рана. — Я человек христолюбивый. Лежа креститься не приучен, но как-то вы меня прямо вот вынуждаете.
— Так говорят.
— Говорят, что кур доят. — Отбрил казак. — Слышал. Смеялся. Но слухи — то про меж нас, казаков, укреплять надо. Зачем отказывать в них? Коли злые они и авторитету помогают. А колдун, это же что? Ну? — Смотрел он пристально, и глаза глубоко посаженные и злые, смеялись. — Авторитет. Страх в глазах. Уважение. Как без такого атаманом — то быть. А? — Он вздохнул. Убрал руку от раны, сморщился. — Вы бы мою жизнь тяжкую знали. Не жизнь, а такая пропасть… Может и колдун, может слово мое из того дела вынуло и сюда приставило. А может и случай. Тут как поглядеть. Боитесь?
Последнее он проговорил изменив свой голос, и оба пришедших видели, что с трудом сдерживает смех.
— Да какой он колдун? — Проговорил Войский, косясь на Григория. — Помнишь этого. Казака, брата Чершенского. Не полковника, а сотника.
— Василий?
— О, знаю его. Чудной он, казак, но добрый, славный малый. — Влез в разговор раненый.
— Так он больше колдун, чем ты. — Хмыкнул Фрол Семенович. — Как начнет говорить. Хоть стой, хоть падай. И песни знает и книги откуда-то.
— То не ведаю. Но… Вы поймите, люди служилые. У казаков каждый атаман малость того, малость колдун, характерник и черт.
— Хара… чего? — Переспросил Григорий.
— Спасом владеющий человек. Ведун, знахарь, ведьмин, ведьмак. Слов — то много богомерзких. — Корела не удержался, и даже лежащий перекрестился. — Господи прости. Это черкасы так больше своих чудных зовут. Только чудной, это… Ну вот мы, когда Кромы обороняли, ни разу не видал я, чтобы кто через стену на метле летал и ядра кулаком останавливал. Стрелу рукой ловил. То да. То было. Случайно как-то вышло.
— Стрелу? Рукой?
— Вот те крест. — Усмехнулся он, вновь перекрестился. — Не брешу. Ловил. Один раз. Ну и сам видел еще. Пару раз. Но то это. На излете. Ты, Войский, колдун побольше моего будешь. Зелья твои, припарки, настойки. А я — то что? Я человек оружный, казак добрый. Но. Когда под смертью ходишь, оно и в черта, и в бога поверишь, и в колдуна, и во что угодно. Вот так.
Повисла тишина. Григорий и Фрол переглядывались, поверить словам этого Корелы не могли.
— А ты чего такой разговорчивый? Сам же говоришь, страх, там. Уважение.
Корела посерьезнел.
— Служилые. Я в Москве уже не первый год обретаюсь. — Казалось он посерел, погрустнел. — Браты мои в земле лежат, кто-то разбежался. Ну и я… Сижу я. Черти зеленые разум мой захватили. Вон. Старик не даст соврать. Просил у него вчера вина зеленого. Да сейчас… Слышь, дед, будь ты человеком. Поднеси чарку.
— Сдурел. Ты же помрешь. Кровь она этого пойла не любит. Ой не любит. — Ответил лекарь.
— А мы раненых поили. Боль притупляет.
Судя по лицу, было видно что Фрол Семенович с ним эту беседу вел не первый раз.
— Нельзя тебе. Отвара дам, а про вино зеленое забудь.
— Да как забыть, если я им жил последний год. Хлеба реже ел, чем его пил. Оно уже во мне кровь заменило. А вы… — Он вздохнул, скрипнул зубами. — Не подохну. А коли так, то жизнь — то моя. Никчемная житуха. Ну дай, а?