Патриот. Смута. Том 20 (СИ)

— Вот вот. — Язвительно поддакнул купец. — И псом ты меня не реки. Худо может быть.
— Ты… — Начал подниматься закипающий Хованский.
— Тихо! Пусть говорит!
— Не я все это начал. В общем, что думаю. Новгородцы же не дураки. Чего им от нас надо? Денег. Чего еще-то? А? Чтобы мы не торговали где-то в Балтике. Какие-то места наши подвинуть. Ну. Город ограбить, это да. Но. Я вот думаю. Зима на носу. Ну осадят они город и что? Что у них, пушек много, а?
  
— Ну допустим проломных пищалей у них нет. — Задумался воевода. — Они у царя только. А так, малыми пушками они по нам долго бить будут. Значит, подкоп. Значит саперы. А зимой копать, дело сложное. Может с воды ударят. Где Пскопа через крепость идет. Тут думать надо.
— Так вот. — Купец дождался, пока Хованский договорит, чтобы не бесить его. — Так вот. А мы им предложим что-то. Денег. Можно. Если они нас пограбить придут, то все заберут, а мы им часть отдадим.
— И на кой ляд им эта часть? Если они все взять могут? А?
— А возьмут ли? Сколько народу сгинет?
— И сколько? — Вмешался Луговской. — Казна пуста.
— Это я понимаю. — Пожал плечами Поганкин. — С сотоварищами купцами говорить надо.
— Говори. — Отрезал воевода. — А мы готовиться будем.
— Это да. Это само собой.
— Может им Годунову отдать. — Хмыкнул торговец. — Девка, говорят, совсем сбрендила.
Да, предлагала рубить себя. Кричала, что свадьбы не будет. Готова под саблю была пойти. И грозилась на себя руки наложить, взять грех, если принуждать будут. Ну а как все там на площади завершилось, то в монастырь просила себя забрать.
— Кстати, а где она? — Вскинулся Луговской.
— Ты мне скажи. — Процедил Хованский.
Тут же послали людей в допросную избу. Благо она рядом была. А последнее время там ее держали, в кремле, от глаз подальше. Как и прочих заговорщиков. Плещеев, Жирово-Засекин, и еще несколько их подчинённых томились там.
Пока пара служилых человек бегали, трое правящих городом продолжили обсуждение того, как они будут защищаться. Что делать. Все зерно уже свозилось в Псков. Все, что оставалось на полях, требовалось тоже как-то скрыть, убрать или сжечь. Удаленные регионы тем и были хороши, что могли пока что заниматься сбором урожая. Фуражиры новгородцев вряд ли быстро могли крупными силами начать давить на окрестности. Им пока что был важен сам Псков. По крайней мере так думал воевода.
Хотя Хованский не понимал, как они рассчитывают его взять. Да, Псков ослаблен. Да, людей мало. Но Новгород не мог выставить достаточно сил, не имел проломных орудий. А без них это была бы осада. Осада не нужная ни Новгороду ни Пскову. Ему не хотелось признавать, но торгаш был прав.
Или.
Или!
Появлялись иные варианты. Новгородцы точно знали, что им откроют ворота. Кто-то ложью, обманом, подкупом, диверсией или как-то еще. Игорь Васильевич, как вариант, обдурил псковичей, сговорился с новгородцами, и под стены города придет все московское войско. Тогда нужно точно договариваться. Никаких шансов выстоять нет. Но это выглядело странным. И не походило на правду. Либо новгородцы сговорились еще с кем-то. Уход Просовецкого в такой ситуации казался неприятным знаком, но с иной стороны, именно казаки могли реализовать первую версию идеи воеводы, открыть ворота. Зачем уходить?
Нет, тут крылось что-то другое.
Они продолжали обсуждать более рутинные вопросы. Луговской спрашивал у Поганкина о людях среди купцов, кого можно поднять, сколько есть вооружения. Воевода слушал вполуха. И тут в двери появился один из посланных за Годуновой гонцов.
— Нету никого.
— В смысле?
— Ну. В избе. В допросной! — Глаза его были навыкате. — Плещеев, Жирово-Засекин мертвы. Деметриус этот… Который, ну, Сидорка. Нет его. Охрана частью мертва, частью видимо разбежалась, или с казаками ушла. Годуновой нет. Часть заговорщиков посечена, часть тоже… Разбежалась.
Луговской в шоке повернулся к Хованскому:
— А как?.. Как?.. Полдня же… Как?
— Да вот так! — Заорал разъяренный воевода. — Что за бардак? Что за дурость?
— Там это… Там еще… — Дрожащим голосом, видя что высокие люди, правители можно сказать Пскова, злы до невозможности, выдавил из себя гонец.
— Что еще⁈ — Ревел Хованский. — Еще что-то стряслось? Солнце в Нарев упало, а мы не знаем? Или небо обрушилось⁈ Да что же это! Это же рядом!
Пока он ярился, орал, ругался последними словами, вскочив и расхаживая по комнате, все молчали. Он сопел, кричал, выкрикивал бранные выражения, от которых кровь приливала к щекам. Но вскоре вдохнул побольше воздуха, повернулся и задал простой вопрос.
— Что еще?
— Там это. Там люд простой собирается. Говорят, что дескать сторонники этой Рес-публиции совсем сдурели. Хотят город новгородцам сдавать. Как бы бунта не было.
— Бунта? — Застонал Поганкин. — Только бунта нам и не хватало.
— Говорят. Князя схватили. А он на самом деле не виноват был. Казаки ушли, говорят, потому что поняли. Дурят их. Всех людей дурят. — Продолжал испуганный вестовой.
— Кто воду мутит? Из купцов кто?
— Избави бог! Тимофей Кудекуша по кличке… Это по кличке Трепец, говорят. Он, шельма, сейчас у Смердьих ворот. Кричит. Призывает самим город защищать. Говорит, что вече того, с врагами сговориться хочет и город на разграбление отдать.
— Этого еще не хватало. Мы тут думаем, как… — Луговской схватился за голову. — Господь. Мы город спасти хотим, а эти. Да что же это? За что, Господи⁉
Бог в своей манере отвечать дьяку, конечно, не стал. Но понимание некоторое к Ивану Леонтьевичу пришло. За грехи великие. За Рес-публицию, надругательство над Русью и устоями, за найм колдуна Лисовского, за гордыню и за многие многие грехи, коими каждый человек, понятное дело, полнится. А в городе — то людей много и стало быть грехов в городе больше чем где бы то ни было.
— Что делать будем? — Простонал Поганкин. — Они же если это. Они же грабить будут. Это же чернь. Им только повод дай.
— Лети к Афанасию Огибалову, пусть стрельцов своих собирает. Всех! — Проговорил собрано Хованский. — Я своих людей соберу. Говорить пойдем. Как его там?
— Тимофей Кудекуша, по кличке Трепец. — Отчеканил вестовой.
— Трепец, значит. Хм. Трепется много или тряпка, или что?
— Того не знаю.
— Ладно. Раз за город стоять хотят, то говорить будем. Нам люди ох как нужны. Ох как. — Тяжело вздохнул воевода. — Не такие, конечно. Но дареному коню под хвост не смотрят и в зубы не глядят. Верно?
Остальные собравшиеся шутку не оценили и промолчали.
Москва. Кремль. Покои Фрола Семеновича Войского
Григорий в районе полудня нашел время во всей этой творящейся вокруг канители, и добрался до бывшего воронежского воеводы, а ныне лекаря. Прошел покоями царскими, по коридорам. Свернул раз, второй. Его сопровождали четверо бойцов. Без них теперь он из здания приказов не выходил. Понимал, может это все вылиться в очень неприятные ситуации. А жить ему хотелось.
Причем жить, чтобы служить.
Всю свою осознанную жизнь он думал, а в чем суть. Жена, дети, служба подьячим. Мелкое все какое-то. А он, на удивление для простого человека с окраины, стремился к крупному. Книги читал. Когда они еще с Болотниковым ходили правду искать, то кое что прочел. С умными, разумными людьми говорил. Да и со стариками местными, воронежскими, чертовицкими и прочими иными как-то говорить ему нравилось. Собирал он всякие истории. И думал, что это нечто большее и есть.
А оказалось нет. Игорь Васильевич, вот оно нечто большее.
Казалось бы простой сын боярский, прибывший с письмами к ним. А как все обернулось. Мог ли он весной ранней думать о том, что будет в Москве сидеть, и по факту…
  
Григорий даже остановился, перекрестился, испугавшись своих мыслей. Ведь он как меньшее, глава приказа сейчас. А как большее. И о таком думать ему было даже как-то страшно. По факту, заместитель царя по делам земельным. Простой подьячий из-под Воронежа. Дела.