Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)
Затем, уже для себя одной, снова запела – любовную арию из «Изольды».
Когда она закончила, они все еще сидели, словно окаменев. Наконец Догги очнулся.
– Боже мой! – смиренно прошептал он. – Это было какое-то чудо.
Она повернулась к ним и с полуулыбкой на губах сказала:
– Позвольте мне спеть «Allan Water».
Финлей, наблюдая за ней, за ее прерывистым дыханием, вскочил из-за стола.
– Нет-нет! – воскликнул он. – Ради бога, не надо… не надо больше петь.
Но она уже начала. Трогательные слова старой шотландской песни лились с несказанным подъемом:
На брегах спокойного Аллана,Медленно струящегося с гор…Они завороженно слушали ее – в глазах Финлея стояли слезы; Догги уронил голову на руки. Но голос, поднявшийся на втором куплете до последней, самой высокой ноты, внезапно оборвался и смолк.
Актриса покачнулась на стуле, на губах у нее выступила алая пена. Летти бессмысленно посмотрела на них и стала валиться на бок.
Финлей успел подхватить ее. Остальные с грохотом поднялись из-за стола.
– Что случилось? – ахнул Джексон.
– Кровотечение, – отрезал Финлей. – Принеси холодной воды, быстро!
Он отнес ее на диван в дальнем углу комнаты. Догги стоял и всхлипывал:
– Это я во всем виноват! Это все моя вина! О боже! Что я могу для нее сделать?
– Лови такси, дурак, – сказал Финлей. – Мы должны отвезти ее в больницу.
Когда ее доставили в больницу, Летти уже пришла в себя. В течение следующих нескольких дней она действительно немного окрепла, а затем стала медленно угасать. В общей сложности она прожила еще три недели.
Она была совершенно спокойна. Она не испытывала боли, у нее было все, что она хотела. Догги позаботился об этом. Он все оплатил. Каждый день он приносил ей цветы – огромные букеты цветов, которые вызывали на ее осунувшемся лице ту, уже знакомую, слабую, неуловимую улыбку.
Он был с ней, когда она умерла, и, выйдя тем холодным январским днем из больницы, он, пожалуй, выглядел несколько иначе, чем прежде, – взгляд его стал более зрелым.
Летти Грей похоронена на ливенфордском кладбище.
Каждую неделю Догги со своей большой тростью и трубкой ходит туда. Он утратил порывистость, свой пустой смех и отчасти свое пристрастие к «тяпнем бренди». Но что-то в нем еще осталось от того, прежнего Догги.
3. Сестры Скоби
В то ясное сентябрьское утро, когда Финлей грел башмаки у камина, прежде чем обуться, в комнату с листком бумаги в руке вошла Джанет.
– Это вызов, – заметила она, – от Анабель Скоби. – И с каким-то особым выражением на лице протянула ему листок.
Финлей взял его – необычную узкую полоску бумаги, аккуратно вырезанную по линейке, что почему-то произвело на него впечатление, – и прочел написанное угловатым старомодным почерком:
Мисс Бет Скоби любезно просит доктора нанести визит ее сестре Анабель, которая захворала.
– Хорошо, Джанет, – кивнул он. – Я у себя это отмечу.
Она постояла, наблюдая, как он делает запись в своем журнале, и явно горя желанием рассказать ему что-то о Скоби. Противоборство между напускной сдержанностью Джанет и ее ужасной склонностью к сплетням привело к тому, что опущенные уголки губ у нее дернулись, как у кошки, увидевшей запретные сливки. Внезапно подняв глаза, он поймал ее устремленный на него взгляд, полный жажды чем-то поделиться. Финлей откровенно рассмеялся.
– Не волнуйся, Джанет, – дружелюбно сказал он. – Я наслышан о Скоби.
– Это и к лучшему, – взвилась она. – А то из меня вы ни словечка про них не вытянули бы.
Джанет развернулась и в сильном гневе выскочила из комнаты.
Дело в том, что большинство жителей Ливенфорда знали о Скоби. Бет и Анабель были сестрами. Две незамужние дамы, в возрасте далеко за пятьдесят, занимали старый домик из серого камня в конце Ливенфорд-Кресент, стоявший за полосой деревьев прямо на берегу эстуария и продуваемый ветром, с чудесным видом на открытую воду и корабли, с привкусом соли в воздухе, насытившей морские глубины.
Он выглядел как дом морского волка, да таким он и был.
Построил дом капитан Скоби, когда после долгих схваток с атлантическими штормами, будучи вдовцом с двумя взрослыми дочерьми, ушел в отставку. Он построил его правильно и удобно, чтобы видеть, слышать и обонять море, которое так любил.
Абернети Скоби, невысокий, подтянутый, добродушный человек, отслужил свой срок на парусниках, нес вахту на старых, с гребными колесами, пароходах, которые в восьмидесятые годы с лязганьем и шумом ходили в Калькутту, и наконец стал капитаном «Магнетика», лучшего двухвинтового судна, когда-либо покидавшего верфи Латты и предназначавшегося для переходов через Южную Атлантику. Но это в некотором смысле преданья старины, ибо капитан Скоби умер восемнадцать лет назад. Однако его дочери Бет и Анабель все еще жили на берегу эстуария в прочном, обдаваемом морскими брызгами домике, который построил их отец.
Бет была старшей – маленькая, смуглая, сухопарая, с черными грозными бровями, волосы, как проволока, туго стянуты в узел на затылке.
Анабель, на два года моложе, была очень похожа на сестру, только повыше и поугловатее. Однако отличалась румянцем на щеках, а иногда, когда дул резкий ветер, увы, покраснением кончика носа.
Одевались они – две настоящие старые девы – одинаково: у обеих одинаковые туфли, перчатки, шляпы, чулки из одной и той же шерсти, и всегда в черных платьях с узкой белой оторочкой на воротнике и манжетах.
И у них было одно и то же выражение на лицах – мрачноватый и несколько враждебный взгляд, который, похоже, почему-то свойствен старым девам, вынужденным слишком долго жить вместе. А они и были всегда вместе.
За пятнадцать лет они ни разу не расставались. Но за те же пятнадцать лет они не сказали ни единого слова друг другу.
Сей поразительный факт казался невероятным. Но он действительно имел место. И как все самые невероятные факты, он возник самым нелепым образом. А именно из-за Руфуса.
Руфус был котом, большим рыжим котом, равно принадлежавшим обеим сестрам и равно уважаемым ими. Каждый вечер по очереди они вызывали Руфуса из садика во дворе, где он обычно, как разумный кот, совершал моцион, прежде чем с наслаждением растянуться на каменной плите перед кухонном очагом и уснуть.
– Руфус! Руфус! Иди сюда! – звала его вечером Анабель.
А на следующий вечер Бет, дабы не подумали, что она подражает сестре, восклицала:
– Киса, киса! Ко мне, Руфи, ко мне!
Все шло как часы до того рокового вечера пятнадцатилетней давности, когда Бет, оторвавшись от вязания, а может, от вышивки, посмотрела на часы и спросила:
– Почему ты не позовешь Руфуса, Анабель?
На что Анабель беззлобно ответила:
– Потому что сейчас не моя очередь. Я звала его вчера вечером.
– Вот уж нет! – возразила Бет. – Вчера вечером звала его я.
– Ты его не звала, Бет Скоби.
– Я звала!
– Ты не звала!
– Извини, но я звала! Я это помню, потому что он все время прятался в кустах смородины.
– Это было позавчера! Я прекрасно помню, что́ ты говорила мне, когда вошла. Это было не вчера.
– Прошу прощения, но это было вчера вечером.
После чего они обе вышли из себя и не на шутку распалились. В конце концов Бет решительно заявила:
– Последний раз прошу тебя, Анабель. Иди и позови кота!
На что Анабель с такой же решимостью прошипела:
– Сейчас не моя очередь звать кота.
Тут они обе вскочили и отправились спать. Ни та ни другая не позвала кота.
Все могло бы закончится хорошо, если бы Руфусу, столь неожиданно оказавшемуся на свободе, не взбрело в глупую кошачью голову гульнуть.
На следующее утро Руфуса в доме не оказалось – он пропал, и притом навсегда. И когда стало понятно, что Руфус безвозвратно потерян, Бет повернулась к сестре, как гадюка, на которую наступили.