Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)
Харви угрюмо уставился на большое шипящее полено в мраморном камине. Компания находилась в гостиной. Лейт сидел в угловом кресле, Мэри устроилась на прикаминной скамеечке. Майкл и Элисса, поглощенные процессом пищеварения, расположились на обширной кушетке. Все молчали. Поленья шипели и разбрасывали искры. На старинных китайских обоях ручной работы среди небесной голубизны посверкивали серебристые попугайчики. Помещение освещал ряд изящных люстр. На низком дубовом комоде стояли орхидеи, отражаясь в его поверхности, отполированной временем и заботой. Над камином висел портрет Мэри – Харви не осмеливался бросить на него взгляд.
– А знаете что? – Элисса, выглядевшая довольно экзотично на кушетке, решила поделиться с присутствующими нечаянной мыслью. – Я проснулась утром с твердым намерением поскучать. Но теперь не уверена. День сложился восхитительно. Я рада, что ты вытащил меня в церковь, Майкл. Там до ужаса умиротворенно и мило. Я вспомнила того миссионера. – Пауза. – Думаю, он и правда пережил хорошенькую встряску. Наверняка ему это не повредило.
Мэри, наклонившись к огню, смотрела куда-то далеко, в сердцевину горящего полена.
– А его сестре? – прошептала она.
Элисса потянулась за сигаретой:
– Не будь такой неловкой, моя дорогая. Портишь мне настроение.
Пала тишина.
– Ну вот, оно пропало. Какая же ты бессердечная! Никто, никто здесь меня не жалеет, ни одна живая душа! Ради всего святого, что мне делать?
Мэри, апатичная, как и прежде, не ответила. Но какое-то чувство поднялось в душе Харви. Он сказал:
– А почему бы вам ради разнообразия не поработать?
– Поработать?! – Элисса презрительно вытаращилась на него.
Майкл бережно вынул изо рта сигару и поднес ее к ноздре, чтобы вдохнуть аромат.
– Позвольте, – вмешался он, – да будет вам известно, мы все вносим свой скромный вклад.
– Ваш вклад… – тяжело бросил Харви. – И в чем он заключается? Вы сидите здесь… едите, спите. Развлекаетесь напропалую. Элисса коллекционирует любовников. Вы коллекционируете долгожителей. Ездите в город. Там еще немного едите и спите. Посещаете десяток глупых спектаклей. Показываете на выставках голубую герань, которую кто-то вырастил для вас. Вам вручают медаль. Вы кидаетесь обратно, чтобы открыть ярмарку, благотворительный праздник, нелепый фестиваль…
– Минуточку, – с улыбкой возразил Майкл, – у меня есть Бакден, не правда ли?
– И даже ради него вы не трудитесь, – устало ответил Харви. – Вы его не заработали. Он упал вам прямо в руки – все его квадратные мили, дома престарелых, павлины, лизоблюды, хлопок-сырец и вши.
Майкл сочно хохотнул:
– Вы забываете о налогах. Право, по нынешним временам нужно крутиться как белка в колесе, чтобы хватало на добрый честный стол.
Харви не ответил. Элисса искоса бросила ироничный взгляд на Мэри, потом рассмеялась легко и презрительно:
– Демократия витает в воздухе. Шушуканье простоты. Назад к наслаждениям безыскусного существования. «Жизнь в трезвости, жизнь в усердии». Вечный девиз мореходов Мейнуэрингов.
Никто не ответил. Молчание длилось до тех пор, пока Майкл не поднялся. Он взял новую сигару и отрезал кончик.
– Ладно, хватит киснуть. Давайте чем-нибудь займемся. Докажем, в конце концов, что не такие уж мы и лодыри. Сыграем в бильярд. Что скажешь, Элисса?
– Бильярд, – повторила она таким тоном, словно ей предложили сыграть в чехарду.
– Да, что скажешь? – настаивал Филдинг. – Сыграем вчетвером. Схожу проверю стол. А вы все подтягивайтесь. – Он прикурил сигару и зашагал к двери.
Элисса вздохнула, глядя ему вслед.
– Почему, – пробормотала она, изогнув брови, – ну почему именно в такие ужасные и завораживающие моменты Майклу не сидится на месте? Мы ведь почти добрались до сути. Почти узнали, что нам делать! Но теперь… – Она посмотрела на Мэри и Харви и улыбнулась. Потом встала, зевнула и, не добавив ни слова, вяло поплыла к выходу.
Они остались вдвоем. Наедине впервые с того утра в Лос-Сиснесе. Все случилось так неожиданно, что Мэри вздрогнула. Она сидела неподвижно, словно боялась пошевелиться. Прошло долгое время, прежде чем она решилась медленно поднять глаза. Заглянула Харви в лицо. Все, что произошло за последние несколько дней, ускользнуло прочь и растворилось. Еле переводя дыхание, Мэри прерывисто воскликнула:
– Это правда… то, что она сказала! Что… о, что нам делать?
Ее распахнутые глаза были темны, полны страдания. Но светилась в их глубине и твердость, новообретенная зрелость. Отблески огня играли на ее волосах, шее и руках – таких белых по контрасту с простым черным платьем. Ее лицо, все еще бледное, было спокойно, хотя губы дрожали от боли.
Харви молчал. Он не шевелился, неотрывно глядя Мэри в глаза и ощущая что-то похожее на голод. «Да, наконец-то… наконец-то мы узнаем… каждый из нас… наконец», – думал он.
– Дольше откладывать нельзя, – прошептала она. – Мы должны посмотреть в лицо реальности. Теперь ты больше… больше обо мне знаешь. Видишь, почему мне захотелось убежать к простоте, убежать от всего этого – всего, что давит на меня, душит. Ты слышал колкости Элиссы. Они вполне справедливы. Такая жизнь никогда меня по-настоящему не привлекала. Она не моя. Но до встречи с тобой я не понимала этого полностью. Верно то, что ты сказал о работе. Ты разбудил что-то во мне. Время пришло, хватит всем обращаться со мной как с ребенком. Я уже не мечтательная девочка, больше не тоскую по садам. Я знаю, этого недостаточно. Теперь я женщина. Я бы хотела чем-то заняться, отдавать, получая что-то взамен. И теперь – больше, чем когда бы то ни было. Я изменилась, стала другой. О Харви, только теперь я повзрослела. Я вышла за Майкла, когда мне было восемнадцать. Мало что понимала тогда. Он мне нравился, только и всего. Он не просил большего. Никогда не просил. Но ты видишь… – произнесла она очень тихо, – видишь, какой он хороший… – Она осеклась. Стиснула пальцы так, что они побелели сильнее, чем лицо. – О, это ужасно… ужасно… любить тебя так глубоко и не знать, что делать.
Его сердце снова билось, как огромный колокол. Словно во сне, он произнес:
– Однажды ты уже пришла ко мне… в Лос-Сиснес.
– О да, я знаю… знаю, – откликнулась она. – Но тогда я не раздумывала… видимо, потому, что была больна. Это было наитие – пойти к тебе.
Ее грудь поднималась и опадала. Харви хотелось зарыться лицом в эту мягкую грудь. Какая пытка!
– Ты понимаешь… – произнес он, задыхаясь, – мы оба понимаем… есть нечто, связывающее нас вместе.
Молчание. Потом она прошептала:
– Я знала это давным-давно. Я не принадлежу никому, кроме тебя. Но что мне делать? Я не вольна поступать так, как мне хочется. Я не могу… о, я не могу причинить боль Майклу.
– А будет ли ему так уж больно?
– Не знаю. В голове сумятица. Думаю, Майкл не поймет. Просто рассмеется. Нет никакого смысла пытаться ему объяснить. Ты сам в этом убедился. Мне придется уйти… просто уйти, не сказав ни слова. И что это будет значить – трусливо сдаться или проявить храбрость? Я размышляла об этом, пока в голове не начался полный сумбур. Я говорила тебе на судне, как мне претит все грязное и мерзкое. – Ее голос сорвался, но она заставила себя продолжить. – Женщины, которые заводят любовников… Интрижки, которые вспыхивают и угасают. Это уродливо, это приводит меня в ужас. Я пыталась создать себе идеал, что-то вроде принципов. Я пыталась жить в соответствии с ними. Но теперь все мои принципы перевернулись с ног на голову. Я не могу отличить добро от зла. И все это время меня преследует одна мысль: как я буду жить без тебя? – Ее голос задрожал и стих.
В комнате повисло молчание.
Харви взял Мэри за руку и прошептал:
– Твои принципы не перевернулись, Мэри. В тебе нет ничего, кроме добра. Я люблю тебя.
Она подняла голову, взглянула на него темными, широко распахнутыми глазами:
– А я люблю тебя.
Дверь открылась, вошел Филдинг, держа в руке кий. Остановился и уставился на пару. Кашлянул, потом улыбнулся: