Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

– О господи! – простонала она. – Зачем я вас пустила?
– Ужасно, что я вынужден беспокоить вас. Но пожалуйста, подойдите к ней. Или вызовите по телефону врача.
Помолчав, она сказала:
– Я поднимусь к ней. Пошли, шут гороховый. Не заставляй меня стоять здесь всю ночь.
Я поднялся наверх и открыл дверь в комнату Норы. Женщина вошла – во всяком случае, шагнула за порог и остановилась. Ее взгляд упал на Нору, на смятую постель, разбросанные одеяла, на мою грязную майку в углу, даже на наполовину полный ночной горшок и на какие-то пугающие пятна на простыне, которых я раньше не замечал. Затем совершенно иным голосом, от которого на меня повеяло холодом, сказала:
– Иди в свою комнату, ты. И не шевелись, пока я не позову тебя.
И она закрыла дверь перед моим носом.
Я не мог не повиноваться, но, вернувшись в кладовую, сел возле двери в темноте, тревожно прислушиваясь, трепеща каждой клеточкой своего существа, в страхе, ужасном страхе за Нору. Я вздрагивал, вспоминая ее белое как мел лицо, истощенное и осунувшееся. Я молился, чтобы поскорее пришел доктор. Операция аппендицита была сама по себе серьезной, и я также знал, что, если быстро не удалить воспаленный аппендикс, он может лопнуть с фатальными последствиями.
Женщина все еще оставалась в комнате Норы – возможно, целых десять минут. Вдруг я услышал, как она спустилась вниз. Кладовая была прямо над нижним коридором, а старые доски пола здесь не были ничем покрыты. Распластавшись на полу и напрягая слух, я понял, что она, вероятно, вошла в гостиную. Почти сразу же раздался ее голос, и, хотя я не мог разобрать слов, я вздохнул с облегчением – она говорила по телефону с доктором. Это продолжалось какое-то время, а затем я услышал, как она снова поднялась к Норе. Прошло невыносимо много времени, прежде чем пришел доктор. В комнате Норы он пробыл недолго. Почти сразу он спустился к телефону. Содрогнувшись, я догадался, что это означало. Затем я услышал, что он снова поднимается.
С рассветом несколько лучей заглянули в кладовую, явив мне свалку покрытых пылью ящиков, шваб, ведер, обломков мебели и прочий хлам. Я подошел к единственному окну, чтобы увидеть карету «скорой помощи». Но когда она заколыхалась на тихой серой улице, я не выдержал и отвернулся. Отступив от окна, я слушал, как уносят Нору. Я не мог заставить себя посмотреть.
Наконец все снова стихло. Я обулся, надел куртку и приоткрыл дверь кладовой. Вокруг не было слышно ни звука. Мне больше было не по силам ждать непонятно чего. Осторожно я прошел по коридору. В комнате Норы, засучив рукава и уперев руки в бедра, стояла женщина, глядя на весь этот ужасный беспорядок.
В моей голове была только одна мысль. Я сказал:
– С ней все нормально?
Женщина развернулась. Ее искаженное гневом лицо пошло темно-красными пятнами.
– Я не знаю, и мне все равно. Ты, мерзкий сопляк, приводишь сюда эту шлюху, пачкаешь все мое постельное белье, засираешь комнату, так что теперь нужно все отскребать, ночью не даешь мне спать, и все ради двуличной маленькой сучки, которая якобы твоя кузина. Надо сдать тебя в полицию – вот что надо сделать. И сдам! Так же, как и ее.
Возможно, я и испугался бы, но мне надо было защитить Нору.
– Она тут ни при чем.
– Ни при чем? Клянусь, она это заслужила!
Что эта женщина имела в виду? Она, должно быть, свихнулась от ярости.
– Что заслужила?
– Ты, юный враль, не притворяйся, что не знаешь. Эта мисс – дешевая шлюха.
Я ничего не понимал.
– Что-что? – спросил я.
– Позорный грязный выкидыш от приема таблеток – вот что! – крикнула она и закатила мне мощную оплеуху, которая чуть не сбила меня с ног.
Но сильнее удара меня поразила жестокая беспощадность ее слов. Я молчал, тупо глядя на нее, – я был так ошеломлен, что перестал понимать, где я и почему меня трясет. Затем что-то во мне надломилось. Я закрыл лицо рукой и привалился к коридорной стене.
  
Глава тридцать четвертая
 
Поезд, набравший скорость после остановки в Глейсенде, был на последнем отрезке пути к Уинтону. Положив руки на колени, я тихо и смиренно сидел в углу купе третьего класса, лишенный каких-либо чувств, в состоянии глубокой апатии. Я сидел так уже три часа, до отупения глядя на быстро меняющийся пейзаж за окном, который вроде как отвлекал меня от вяло текущих мыслей, или, по крайней мере, приглушал их. Я надеялся, что так и буду пребывать в состоянии оцепенения. Когда пейзаж переставал отвлекать, я переводил взгляд на рекламные плакаты напротив меня, пока они постепенно не расплывались в гипнотизирующее бессмысленное пятно. Теперь, глядя в эту бессмысленность, я думал, что такой ментальный и визуальный ступор как бы есть высшее мое достижение.
  
Но оцепенение, защищающее от острого шока, в котором я находился, не всегда помогало. И время от времени ошметки страха и ужаса, как зловонные отбросы, всплывали на поверхность моего разума. Тогда то, что мне пришлось испытать, снова набрасывалось на меня. Сеть обманов, опутавшая меня, – это было не самое страшное. Гораздо страшнее, много страшнее полиции, задержавшей меня, когда все вышло наружу, и учинившей допрос, даже страшнее того липового забега, была мысль о Норе. Я вздрагивал, когда в моей голове снова раздавался голос женщины: «дешевая шлюха… сдать в полицию… выкидыш…». Жизнь была подлой и ненавистной, разве можно когда-либо снова поверить в кого-то или во что-то?
Наконец за окном проплыл пригород Уинтона, поезд замедлил ход, и контролер, отодвинув из коридора дверь, снова вошел в мое купе. Вздрогнув, я протянул билет, выданный мне этим утром сержантом полиции и уже три раза прокомпостированный.
– Следующая остановка Уинтон. – Он был склонен поболтать, поскольку, конечно же, не знал, что я провел воскресенье в Бервикской тюрьме. – Долгий путь, парень. И с самого раннего утра.
Мне пришлось подумать, прежде чем нашелся ответ.
– У вас тоже, – наконец сказал я.
Он посмеялся:
– Это моя работа. Едешь на каникулы?
– Нет, – тут же ответил я, как будто нажали кнопку, выпустившую на волю мою затаенную мысль. – Я еду в университет, к двум часам, чтобы сдать экзамен.
– Неужели? – сказал он. Было видно, что мои слова произвели на него впечатление.
– Да. Я три месяца готовился.
– Судя по твоему виду, тебе это непросто далось. Ну, удачи, парень.
Я поблагодарил его. Он дружески кивнул и вышел.
Я и в самом деле почувствовал странное облегчение, после того как открыто провозгласил свое намерение. Возможно, в моем нынешнем состоянии это было не более чем навязчивое побуждение, рефлекторно сформировавшееся за месяцы систематической подготовки. Однако я помнил, что дал слово Пину и должен попытаться сдержать его после катастрофического позора этих выходных. Тем не менее, хотя я понимал, что́ именно должен делать, и притом почти машинально продвигался к цели, порой я не без труда идентифицировал себя с этим другим собой. Эта моя особенность, которая со временем избудет как что-то внешнее и пустое, была в ту пору довольно пугающей, когда я, казалось, полностью утрачивал самого себя и брел, потеряв свою индивидуальность, в странном мерклом пространстве. Но так случалось лишь иногда, и, когда это проходило, как сейчас, я снова становился Лоуренсом Кэрроллом, которому именно сегодня в два часа дня предстояло оказаться в университетском зале на Гилмор-Хилле, в Уинтоне.
Паровоз, со свистящим хлопком выпустив последнюю порцию пара, дернулся и остановился на Северном Британском вокзале Уинтона. Я испытывал смутное облегчение, что мы прибыли не на Центральный. Я вышел из своего купе и пошел по платформе к выходу на Квин-стрит, убедившись, что поезд прибыл в двенадцать сорок, опоздав всего лишь на пять минут. Мне не нужно было торопиться – все, что мне предстояло, можно было сделать основательно, в достойной манере. У меня все еще оставались монеты в кармане, и, поскольку мне показалось правильным подкрепиться перед экзаменом, я решил в обязательном порядке пообедать. Неподалеку, по другую сторону улицы, я увидел вывеску «Ромбах» – это была сеть скромных ресторанов Уинтона. Я пересек улицу и вошел в ресторан.