Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)
Отец Чисхолм внимательно изучил вырезку и медленно прочел ее вслух.
Это был отчет о заявлении кардинала Аметта, сделанном им с кафедры собора Нотр-Дам в Париже:
«Возлюбленные братья, товарищи по оружию и доблестные союзники Франции! Всемогущий Бог на нашей стороне. В прошлом Бог помог нам стать великой страной, он опять поможет нам в час нашей беды. Бог стоит рядом с нашими храбрыми солдатами на поле битвы. Он делает их оружие сильным и направляет его на врага. Бог охраняет Своих детей. Бог дарует нам победу…»
Фрэнсис прервал чтение. Он не мог дальше читать. Все застыли в молчании. Голова Клотильды тряслась от нервного торжества, лицо Марты выражало упорство и одобрение. Но Мария-Вероника оставалась непобежденной. Она решительно вынула из черного полотняного мешка у пояса аккуратную газетную вырезку и развернула ее.
— Я ничего не знаю о предвзятых мнениях какого-то французского кардинала. Но вот здесь совместное обращение к германскому народу архиепископов Кёльна, Мюнхена и Эссена.
Холодным надменным голосом она прочла:
«Возлюбленный народ нашего отечества, Бог с нами в этой правой борьбе, которая была навязана нам. Поэтому приказываем вам во имя Бога сражаться до последней капли крови за честь и славу нашей страны. Бог в Своей премудрости и справедливости знает, что мы правы, и Бог даст нам…»
— Достаточно!
Стараясь овладеть собой, Фрэнсис прервал ее. Душу его волнами заливали гнев и отчаяние. Здесь вот, перед ним, была квинтэссенция человеческой злобы и лицемерия. Чувство бессмысленности и безнадежности жизни вдруг овладело им и придавило его.
Он продолжал сидеть, подперев голову рукой, потом тихо сказал:
— Одному Богу известно, как Ему надоели эти вопли, взывающие к Нему.
Фрэнсис резко встал и начал ходить по комнате, весь во власти охватившего его волнения.
— Я не могу опровергать противоречия кардиналов и архиепископов при помощи других противоречий. Да я и не возьму на себя смелость делать это. Я — никто, ничтожный шотландский священник, сидящий в дебрях Китая, где вот-вот разразится бандитская война. Но неужели вы не видите всего безумия и всей низости войны? Мы — Святая Католическая Церковь, да и все великие церкви христианского мира, оправдываем эту войну. Мы идем дальше — с лицемерной улыбкой и апостольским благословением мы освящаем эту войну. Мы посылаем миллионы наших верных сынов, чтобы их калечили и убивали, чтобы увечили их тела и души, чтобы они убивали и уничтожали друг друга. Умрите за свою страну, и все простится вам! Патриотизм! Король и император! С десяти тысяч кафедр гласят: «Отдайте Кесарево Кесарю…» — он резко оборвал свой монолог, крепко стиснув руки, затем продолжил свою речь. Глаза его горели. — В наше время нет кесарей, есть только финансисты и политики, которые хотят получить алмазные копи в Африке и каучук в порабощенном Конго. Христос проповедовал вечную любовь. Он проповедовал братство людей. Он не кричал, взойдя на гору: «Убивайте, убивайте! Кричите о своей ненависти и вонзайте штыки в тела своих братьев!» И это не Его голос звучит в церквах и высоких соборах сегодняшнего христианского мира, но голос приспосабливающихся и трусов, — его губы дрожали. — Как, заклинаю я вас именем Бога, которому мы служим, как можем мы приходить в эти чужие страны, в страны, которые мы называем языческими, и иметь дерзость обращать их народы в веру, которую мы сами опровергаем каждым нашим поступком? Нечего удивляться, что они глумятся над нами. Христианство — религия лжи! Религия классов, денег и национальной ненависти! О, эти проклятые войны! — словно задохнувшись, Фрэнсис остановился, пот выступил у него на лбу, глаза потемнели от боли. — Почему церковь не ухватится за представившуюся ей возможность? Ведь это такой благоприятный случай, чтобы оправдать свое звание супруги Христовой. Вместо того, чтобы заниматься подстрекательством и проповедовать ненависть, закричать в каждой стране устами ее священников и епископов: «Брось оружие! Не убий! Мы приказываем вам не воевать!» Да, это вызвало бы преследования и привело бы ко многим смертным казням. Но это сделало бы их мучениками, а не убийцами. Эти мертвые украшали бы наши алтари, а не оскверняли бы их, — он понизил голос, в его осанке появилось какое-то пророческое спокойствие. — Церковь поплатится за свою трусость. Змея, вскормленная на груди, в один прекрасный день ужалит эту грудь. Утверждать власть оружия — значит навлечь на себя гибель. И может наступить такой день, когда громадные военные силы вырвутся на свободу и повернут оружие против церкви, развратят миллионы ее детей и загонят ее — робкую тень — обратно в римские катакомбы [413].
Когда Фрэнсис кончил, стояла мертвая тишина. Марта и Клотильда опустили головы, словно они были тронуты против своей воли. Но Мария-Вероника с оттенком высокомерия, характерным для давних дней их раздоров, посмотрела на него холодным ясным взглядом, блистающим жестокой насмешкой.
— Это было в высшей степени впечатляюще, отец… достойно тех соборов, которые вы порицаете… Но разве ваши слова не пустой звук, если вы не живете в соответствии с ними… здесь, в Байтане?..
Кровь прилила к его лицу и быстро отхлынула. Он ответил ей без гнева:
— Я строго запретил всем до одного моим прихожанам участвовать в той безнравственной войне, которая грозит нам. Я заставил их поклясться, что они со своими семьями придут в миссию, когда начнутся беспорядки. За все последствия я беру ответственность на себя.
Все три сестры смотрели на него. Что-то слегка дрогнуло в холодном неподвижном лице Марии-Вероники. Но когда они гуськом выходили из комнаты, отец Чисхолм понял, что они не примирились. Он вдруг содрогнулся от непреодолимого страха. У него было странное ощущение, что время остановилось и колеблется, пытаясь удержать равновесие, в ожидании того рокового, что может произойти.
9
В воскресенье утром его разбудил звук, которого он со страхом ждал уже много дней — гул отдаленной артиллерийской канонады. Фрэнсис вскочил и поспешил к окну. На западных холмах, в нескольких милях от них, шесть легких полевых орудий начали обстрел города. Он быстро оделся и сошел вниз. В тот же момент появился бегущий от крыльца Иосиф.
— Началось, господин. Прошлой ночью генерал Наян вступил в Байтань, и теперь силы Вая атакуют его. Наши люди уже подходят к воротам.
Отец Чисхолм бросил быстрый взгляд через плечо Иосифа.
— Впусти их сейчас же.
Слуга отправился открывать ворота, а он поспешил к дому. Дети собрались к завтраку и были на удивление спокойны. Только одна-две самые маленькие девчушки хныкали, когда внезапно раздавались далекие взрывы. Фрэнсис обошел длинные столы, заставляя себя улыбаться:
— «Это всего-навсего только маленькие хлопушки, дети, через несколько дней будут покрупнее…»
Все три сестры стояли порознь. Мария-Вероника была спокойна, хотя и бледна, как мрамор, но он сразу заметил, что Клотильда расстроена. Она, казалось, еле сдерживается, стиснув руки в длинных рукавах и бледнея при каждом пушечном выстреле.
Священник кивнул в сторону детей и пошутил специально для нее:
— Эх, если бы мы могли все время держать их за едой!
Сестра Марта чересчур поспешно захихикала в ответ:
— Да, да, тогда с ними не было бы никаких хлопот.
Клотильда попыталась улыбнуться, но в это время в отдалении снова загрохотали пушки. Через минуту отец Чисхолм покинул столовую и поспешил к привратницкой, где у широко открытых ворот стояли Иосиф и Фу.
Его прихожане со своими пожитками потоком вливались в ворота. Молодые и старые, жалкие, смиренные, невежественные создания, перепуганные, жаждущие безопасности, — само воплощение страдающего человечества. Его сердце наполнилось радостью при мысли о том убежище, которое он давал им. Крепкие кирпичные стены будут для них надежной защитой. Он благословил свое тщеславие, поддавшись которому приказал сделать их такими высокими. Со странной нежностью Фрэнсис наблюдал за одной старухой, одетой в лохмотья, — на ее морщинистом лице запечатлелась терпеливая покорность длинной, полной лишений жизни. Спотыкаясь, она вошла со своим узелком, тихонько пристроилась в углу переполненного людьми двора и стала старательно варить горстку бобов в старой банке из-под сгущенного молока.