Папа, где ты был? (СИ)

— А ты, я смотрю, на язык острый? — в глазах гостя вспыхивает презрение.
— Слава?.. — Куропаткина наконец приходит в себя. — Что ты делаешь в моей квартире?
— Понимаешь, родная, настали трудные времена. Я банкрот. Дача ушла с молотка, так что я пока поживу у тебя, если ты не против.
— Я против! Убирайся! У мамы своей живи!
— Лена, я не могу жить у матери. Я взрослый мужик. Да и ты не можешь быть против. По документам квартира и моя тоже.
  
— Мы договаривались — тебе дача, а нам с Катей однушка!
Не званный гость разводит руками.
— Говорю же, дачи больше нет. Так что придется вам с Катюшей потесниться. Выселить я вас, конечно, по закону не могу. Но жить здесь имею право. Се-ля-ви.
И он по-хозяйски шлепает мокрыми ступнями в гостиную, всем своим видом показывая, что настроен совершенно серьезно.
В тесном коридоре воцаряется неловкое молчание.
Куропаткина поднимает на меня виноватый взгляд.
— Олег Григорьевич, мне жаль, но… похоже, ужин с нашими детьми отменяется.
— Да я уже понял, — отвечаю угрюмо. — Ваня, собирайся. Нам еще с Лютиком гулять.
— Да, пап, конечно.
Ванька ныряет в комнату за рюкзаком, а я протягиваю Куропаткиной коробку с пиццей, на которой помечено фломастером: «с ананасом».
— Мне правда, жаль.
Она смотрит на меня с такой печалью, что мне становится нехорошо.
— Ничего, как-нибудь в другой раз, — отмахиваюсь, криво улыбаясь.
Ванька показывается в прихожей и натягивает на ноги кроссовки.
— До завтра, Катя! — прикрикивает в сторону комнаты, а я ободряюще подмигиваю Куропаткиной.
Натянув на лицо квёлую улыбку, она запирает за нами дверь.
Мы с сыном спускаемся по лестнице. Мне почему-то досадно от того, что мы так и не поели пиццу вчетвером.
Я жду, пока Ваня заберется на заднее сиденье, кладу коробку пиццы рядом с ними занимаю водительское место.
И вот моя машина несется по вечернему проспекту.
— Как прошел день? — ловлю взгляд сына в зеркале.
Он пожимает худыми плечами.
— Как обычно.
— Уроки успел сделать с Катей?
— Угу. Можно я возьму кусок пиццы? Она так вкусно пахнет!
Я хмурюсь. Врач во мне кричит, что сначала надо тщательно вымыть руки, а родитель ухмыляется: мол, что такого? Все же врач побеждает.
— Давай подождем до дома? — предлагаю сыну. — Вымоем руки, сядем за стол и поедим?
— Эх, — огорчается Ванька.
Молчим. Я посматриваю на него в зеркало.
— Ладно! — не выдерживаю тягостного молчания. Бросаю на заднее сиденье пачку влажных салфеток. — Открывай пиццу.
Глаза Ваньки вспыхивают непередаваемой радостью.
— М-м-м, вкуфно, — мычит он с набитым ртом. — Пап, а можно в субботу Катю в гости позвать?
Я напрягаюсь. Пытаюсь высчитать, будет ли у меня в субботу выходной. Кажется, да. Будет. А в воскресенье я ухожу на ночное дежурство.
— Может, и можно, — пожимаю плечами. — Уверен, что хочешь этого?
— Хочу! У меня в субботу день рождения.
Как обухом по голове!
— Серьезно, что ли? — таращусь на него в зеркало.
— Куда уж серьезнее? — Ваня лукаво улыбается. — А ты, мог бы и в документах посмотреть мою дату рождения. Обидно, если честно.
— Не обижайся, Вань. Мне просто надо привыкнуть к своей новой роли. Кстати, пригласить Катю — отличная идея. Можем и маму ее взять. Сходим куда-нибудь вчетвером? Ну, по-семейному?
— В кино? — оживляется Ваня. — Можно будет пойти на «Зверопоезд»! Купишь попкорн?
Я улыбаюсь.
— Куплю, конечно. А в подарок ты, что хочешь?
Он напрягается. Хмурит брови. Сопит.
— Кроссовки? — подмигиваю ему в зеркале.
В глазах моего сына вспыхивает азарт, и тут же гаснет.
— Нет, — произносит угрюмо. И смотрит в темноту, скрестив руки на груди.
— Почему?
Нервничаю. Вытягиваю шею, позабыв о светофоре. Пытаюсь понять причину отказа. Вот не думал я, что быть отцом так сложно, честное слово!
— Понимаешь, у нас в классе есть такое правило — кто без тех брендовых кроссовок, что есть у Медведя, тот лузер.
— Ну, так, а мы тебе еще круче кроссовки купим. В чем проблема? Не понимаю…
— Ты и не поймешь, пап.
— Так объясни?
— Если у меня появятся кроссовки, Катя одна в классе без них останется. Не хочу я так. Мы с ней вдвоем без кроссовок, вот и будем изгоями вместе.
Я замираю. Какой чудесный у меня сын, надо же! Своих не бросает, даже насмешек не боится.
Вспоминаю, что в кармане пальто у меня лежат свечи, которые я выкрутил из потрепанной машины Куропаткиной, и настроение портится.
— Ладно, — отмахиваюсь с наигранным весельем. — Придумаем что-нибудь.
— Кстати, завтра родительское собрание. Ты не забыл? — уточняет Ваня.
— Нет, что ты! — протягиваю уверенно.
А на самом деле, я, конечно, забыл. Надо напоминалку поставить в телефоне.
  
Глава 21. Елена
 
Я вручаю Катюше пиццу, а сама, сжав кулаки, устремляюсь в нашу единственную комнату. Мой бывший муж к этому моменту уже успевает надеть домашний халат и тапочки, и старательно развешивает мокрое полотенце на холодной батарее.
— Слава, давай поговорим серьезно! — встаю у него за спиной, уперев руки в бока.
Он оборачивается.
— О чем?
— Ты не можешь остаться.
— Не говори ерунды, Лена. Постой-ка, дай угадаю! Что, я сорвал тебе свидание, да? — лыбится ехидно. — Злишься, небось?
— Причем здесь это?! — я немедленно вспыхиваю. — Моя личная жизнь тебя давно не касается!
— Не касается, как же! А какой пример ты подаешь нашей дочери? Что можно приводить на ночь глядя всяких неотесанных мужланов?
— Неужто ты вспомнил о дочери? Ты сначала все причитающиеся ей алименты выплати!
Про алименты Слава говорить не желает. Вместо этого он по-свойски дергает ручку балконной двери и выходит на лоджию. Лоджия у нас просторная, через нее можно пройти на кухню и обратно в комнату.
Я не отстаю, иду за ним.
— С чего, скажи на милость, мне платить алименты, если я банкрот? — пытается оправдать свое многолетнее отсутствие он.
— Слава, я серьезно! Собирай вещи и проваливай к маме.
— Ты что, на глазах у ребенка меня выгонишь? Что ты за мать, Лена?
Он идет на кухню, я за ним.
— Я нормальная мать. А вот тебя отцом можно назвать с натяжкой, — распаляюсь все сильнее.
— Ладно тебе, будь добрее. Не пропала же Катюша без меня за эти годы? Вон какая большая выросла. Так что не нагнетай, Николаевна, а лучше, приготовь что-нибудь пожрать!
Возмущение накрывает меня темной волной.
— Даже не вздумай приближаться к холодильнику! — выкрикиваю громко.
Катя сидит за столом, жует пиццу с ананасом и оторопело наблюдает за тем, как я прилипаю спиной к холодильнику и загораживаю его собой.
— Возьмешь хоть что-то из наших продуктов, и я за себя не ручаюсь, Слава! Запомни, я медик. Я знаю много способов испортить жизнь дармоеду!
Бывший муж презрительно фыркает, но, видимо, решает, что меня лучше не провоцировать, ибо кладезь моих познаний велик. А весь день провести на горшке — не очень приятное развлечение. От холодильника он отступает. Садится напротив Кати за стол, подхватывает кусок пиццы прежде, чем я успеваю закрыть коробку, и брезгливо нюхает.
— Фу, ананас. Какая мерзость, — бурчит недовольно, но запихивает весь кусок в рот без остатка и с набитым ртом начинает заказывать доставку продуктов в своем мобильнике.
Я иду в прихожую. Собираю с пола обувь и сумки. Из куртки моего бывшего супруга выпадает портмоне. Неловко открывается, и оттуда сыпятся пятитысячные купюры.
Вот же сволочь. А говорит, что денег на алименты нет.
— Станислав, у тебя тут денежный дождь из куртки пошел! — сообщаю громко.
О, мой бывший муж в одно мгновение ока появляется в прихожей. Он выглядит весьма нелепо размахивающим руками в халате, который едва запахивается на округлом животе и с набитым пиццей ртом.
  
Я сгребаю с пола пятитысячные купюры, машу у него перед носом.