Голливудский участок

Очень странно и жутко было размышлять о собственной насильственной смерти. Раньше Уэсли Драббу не приходилось этого делать. Ему хотелось с кем-то поговорить, но он не знал с кем. Он не мог разговаривать об этом со своим старшим напарником, Нейтом Вайсом. Не мог объяснить ветерану-полицейскому, что именно ради этого ушел из Университета южной Калифорнии, где входил в сборную яхтсменов и встречался с самой красивой девушкой из знаменитой университетской группы поддержки. Он бросил учебу, потому что поддался необъяснимым эмоциям, которые ощутил в свой двадцать первый день рождения.
  
Уэсли надоела студенческая жизнь, надоело быть сыном Франклина Драбба, надоело жить в общежитии студенческого братства и огромном доме отца в Пасифик-Пэлисейдс во время каникул. Он чувствовал себя как в тюрьме и поэтому хотел свободы. Управление полиции Лос-Анджелеса, несомненно, предоставляло возможность для побега. Он прошел полуторагодовую стажировку и стал новоиспеченным офицером Голливудского управления.
Родители Уэсли были в шоке, его студенческие собратья, товарищи по сборной и особенно девушка, которая сейчас встречалась с членом сборной по футболу, все, кто его знал, были в шоке. Но сам он пока не жалел о своем поступке. Уэсли думал, что пойдет в полицию не ради карьеры, а на пару лет, чтобы набраться опыта, который поможет отдалиться от отца, старшего брата и всех остальных треклятых брокеров в фирме «Лоуфорд и Драбб».
Он думал, что на пару лет пойдет в некое подобие армии, не выезжая из Лос-Анджелеса, а позже, когда станет брокером в «Лоуфорд и Драбб», будет делиться боевым опытом с семьей и друзьями. В их глазах он станет ветераном боевых действий, это уж точно.
И все шло хорошо. До сегодняшнего дня. До того, как граната упала на пол и он не мог оторвать от нее глаз, а миниатюрная Мэг Такара подняла ее под рев Фаусто Гамбоа. Это же не полицейская работа. В академии их такому не учили. Человек с ручной гранатой между коленями?
Он помнил, что специалист из саперной группы читал в полицейской академии лекцию о трагическом событии 1986 года в жилом районе северного Голливуда, когда двух офицеров управления вызвали обезвредить взрывное устройство в гараже, которое подозреваемый заложил, чтобы разрешить спор между киностудией и профсоюзом. Офицеры обезвредили взрывное устройство, не подозревая, что рядом на книжке «Пособие анархиста» лежало второе. Оно-то и взорвалось.
Уэсли запомнил не описание кровавой бойни и всепроникающего запаха крови, а то, что выжившего офицера, поднявшегося перед взрывом в дом, и через двадцать лет после этого события все еще продолжали посещать ночные кошмары. Он просыпался на подушке, промокшей от слез, а жена трясла его, повторяя: «Это должно в конце концов когда-то закончиться!»
Уэсли Драбб написал отчет и тихо сидел в участке за чашкой кофе. Он помнил только, как пытался впиться ногтями в старый деревянный пол ювелирной лавки. Это была инстинктивная реакция. Страх низвел его до животного состояния.
И Уэсли Драбб задал себе самый трудный, потрясающий своей глубиной вопрос, на который нельзя было найти ответа: «Какого черта я здесь делаю?»
Когда Фаусто Гамбоа переоделся и шел к выходу, в коридоре ему повстречалась Баджи. Они спокойно шагали к своим автомобилям и видели, как Мэг Такара села в машину и уехала.
Фаусто сказал:
— Меня всегда раздражало, что эта девочка на инструктаже занимается своими ногтями. Как будто собирается на свидание.
— Но теперь вас это не будет больше раздражать, так ведь? — спросила Баджи.
— Во всяком случае, не так сильно, — согласился Фаусто Гамбоа.
  
Глава 6
 
Это обещало стать обычным допросом сбежавшего из дома подростка, не более. Энди Маккрей сидела в комнате детективов и, глядя на экран компьютера, составляла отчет для окружного прокурора по делу о нападении жены на мужа: после того как тот, выпив шесть банок шотландского эля, скривил губы и сказал, что мясной рулет, который она приготовила, «пахнет, как рубчик у Гретхен», она ударила его кровельным молотком по голове.
Здесь было две неувязки. Во-первых, Гретхен приходилась ей сестрой — дважды разведенной любвеобильной сестрой, а во-вторых, на лице мужа появилось испуганное выражение, которое никак не соответствовало неуклюжему объяснению, когда он быстро сказал: «Ну что ты, откуда мне знать, какой у Гретхен… — А потом добавил: — Я пошутил, вроде как Крис Рок, но не получилось, да? Мясной рулет пахнет вкусно. Очень вкусно, дорогая».
Жена не сказала ни слова, вышла на заднее крыльцо, где кровельщик хранил свои инструменты, и вернулась с молотком, когда муж откусил мясной рулет, пахший, как рубчик Гретхен.
Жену арестовали за покушение на убийство, хотя муж отделался всего двадцатью тремя швами и сотрясением мозга. Энди считала, что любой помощник окружного прокурора, которому передадут это дело, квалифицирует его как тяжкое уголовное преступление и отправит городскому прокурору для регистрации в качестве судебно наказуемого проступка, что ее вполне устраивало. Жертва нападения напомнила ей о бывшем муже, Джейсоне, который ушел на пенсию и теперь жил в Айдахо по соседству с множеством других копов, сбежавших от городской суеты. Уехал туда, где местные копы, заполняя бланки задержаний, писали в графе «Расовая принадлежность» только слово «белый», потому что других там не было.
Джейсон не стеснялся спать с другими женщинами-полицейскими, которые назывались «раками на безрыбье»: с ними нельзя было строить серьезные отношения, но для постели они годились. Энди в то время была молодой и заплатила за свою глупость пятью годами брака, который не принес ей ничего хорошего, кроме Макса.
Единственный сын, сержант Макс Эдвард Маккрей, служил в Афганистане. Это было его второе назначение. Первым был Ирак, и тогда Энди почти не спала по ночам, постоянно просыпаясь в холодном поту. Теперь, когда он находился в Афганистане, ей стало легче. Немного легче. Он загорелся желанием служить в армии, когда ему стукнуло восемнадцать, и ей никак не удавалось его отговорить. Джейсон тоже ничего не смог сделать, когда впервые решительно высказался и повел себя как отец. Макс сказал, что идет в армию вместе с двумя друзьями, с которыми играл в сборной школы по футболу, и не собирается отступать от своего слова. Для него — Ирак, для нее — головные боли и бессонница в спальне двухэтажного дома в Ван-Найсе.
Разобравшись с документами, Энди хотела выпить чашечку кофе, но подошел патрульный и попросил:
— Детектив, поговорите, пожалуйста, с четырнадцатилетним беспризорником. У нас был вызов на Лакки-Страйк-лэйнз, где он играл в боулинг с сорокалетним мужиком, который вдруг начал его избивать. Подросток говорит, что мужик приставал к нему с сексуальными домогательствами, но тот отказывается разговаривать. Он у нас в «обезьяннике».
— Вам нужны детективы по сексуальным преступлениям, — сказала Энди.
— Я знаю, но их нет на месте, а паренек хочет разговаривать только с женщиной. Говорит, что должен признаться в том, о чем не может сказать мужчине. По-моему, ему просто нужна мама.
— А кому она не нужна? — вздохнула Энди. — Ладно, ведите его в комнату для допросов, я сейчас подойду.
Через пять минут, выпив кофе, угостив мальчика газировкой и во второй раз зачитав его права, она кивнула полицейскому и отпустила его.
Аарон Биллингс был хрупким, почти по-девичьи красивым подростком с темными локонами, широко расставленными выразительными глазами и недетским тяжелым взглядом. Он был метис, возможно, на четверть афроамериканец, хотя Энди не была в этом уверена. У него была сияющая белозубая улыбка.
  
— Ты понимаешь, за что забрали тебя и твоего приятеля? — спросила Энди.
— Конечно, — сказал он. — Мэл меня бил. Это все видели. Мы были в кегельбане. Мне все это надоело, поэтому когда полицейские спросили про документы, я сказал, что сбежал из дома. Мама наверняка подала заявление. Ну, я думаю, что подала.