Измена. Предателей не прощают (СИ)

Главное было Лику вытащить.
— Там в лесу, это были люди Макара.
— Макар? — переспрашивает Лика. — Это тот бандит, который стоял за Крис? Он же в тюрьме?
— Да, он под следствием. Его люди хотели похитить тебя, чтобы выторговать его свободу. Они решили, что если возьмут тебя в заложницы, то отыграются на тебе, и Макара отпустят. Но мы их обыграли. Люди Зимина всех положили, а с Макаром покончили в камере, но не с нашей подачи. Он слишком многим перешел дорогу, он…
  
— Хватит, Кирилл…
— Что?
— Прекрати. Хватит этой криминальной хроники. Не хочу ничего слушать. Как вы попали в это, как разбирались, как… Не надо, Кирилл… Мне… Мне неинтересно.
Понимаю ее чувства. Ее снова подставили под удар, хоть и невольно. Да, мы виноваты, не предусмотрели того, что у Макара на свободе остались верные ему люди.
— Лика, прошу, прости…
— Просто уходи!
Прогоняет, снова и снова велит мне уйти. Что ж, я этого ожидал.
Покаянно опускаю голову. А ведь я надеялся, правда надеялся, в глубине души, там, где сердце бьется только для нее одной, я верил, что мы и это преодолеем.
Знаю ведь, что любит, ничего не ушло, она меня любит, но…
А может, любовь умерла? Может, я слишком накосячил и простить она может?
— Лика… — снова делаю попытку.
Но она молчит. Из ее глаз постепенно уходить злость, ненависть. Боль. Отчаяние. Страх. Остается только приговор.
Предателей не прощают.
В ее глазах этот приговор нам светится так ярко, что я не в силах дышать.
Лучше бы я и правда сдох.
  
Глава 51
 
Лика
Дни идут за днями. Время идет. Жизнь… тоже идет. Но у меня такое чувство, что она идет где-то параллельно, рядом.
Вот она — а вот я.
Отдельно.
Я не живу. Существую. Встаю утром, готовлю себе завтрак, потом гуляю, читаю. Просматриваю каталоги и журналы по дизайну — вспомнила, что когда-то мечтала заниматься именно этим. Выбираю вещи для малыша — ничего почти не заказываю, откладываю в корзину. Смотрю какие-то фильмы. Звоню сыну. Иногда дочери — чаще она мне, старается что-то писать мне каждый день, я читаю ее сообщения. Встречаюсь с тетей Оксаной, той самой, что меня взяла после смерти бабули, она мне звонила, узнав о “смерти” моего супруга, потом пыталась поддержать. Я попросила приехать, сама не знаю зачем. Поселила ее в своем доме, который стал чужим и пустым.
Живу.
И не живу.
Дышу и передвигаю ноги. Мне надо. Ради малыша. Я надеюсь, что когда он родится — всё будет иначе. Я начну всё-таки жить и чувствовать.
Кирилл не появляется. Я сказала ему, чтобы он уходил.
Имела ли я на это право? Да.
После всего что было с нами — да.
После всего, что было со мной.
Когда тетя первый раз слушает всю историю, качает головой.
— Да. Предателей не прощают. Только…
— Не прощают. Без всяких только.
— Только зачем тогда жить, если не прощать?
Не хочу думать над ее словами.
Я закрыла тему.
Закрыла же?
Тетя, моя “разбитная разведенка”, с которой у моего мужа были довольно сложные отношения, ничего мне не говорит. Никаких нравоучений. Никаких попыток заставить меня поменять точку зрения. Ничего. Она просто рассказывает какие-то истории из жизни. Своей, чужой… Казалось бы, никак не связанные с моей историей. И тем не менее…
— Если бы я тогда поступила иначе…
— Ты что, должна была побежать за ним?
— Именно. Знаешь, иногда надо засунуть свою гордость в… и побежать!
— И что? Чтобы он всю жизнь вот так уезжал, ноги об тебя вытирал?
— На руках бы он меня всю жизнь носил, Лика. На руках. А я…
Это тетушка рассказывает о самой давней, первой своей любви, ему про нее нарассказывали всякого, мол, пока он в армии служил, она гуляла и прочее. А она ждала, девочкой была еще, любила. Парень поверил сплетням, Оксана не стала его разубеждать. Он уехал.
— Знаешь, Лика, иногда нужно просто наплевать на всё. На гордость, на то, что люди подумают, на свои обиды.
— На предательство? Ты это хочешь сказать?
— Нет, что ты. У тебя, конечно, другая история. Ты своего мужа застала трахающимся на похоронах, такое, разумеется, не прощают.
Смотрю на нее, глазами хлопаю, не могу понять, она шутит? Она… издевается?
— Это ж надо додуматься! На похоронах! Она, небось, вся в черном, и бельишко черное и чулки, да?
— Я… не рассматривала.
— Интересно, а резинки они использовали черные?
— Что?
— Ну, презервативы? Знаешь, у меня была приятельница, такая хохмачка, у нее мужа готовили к операции на сердце, он боялся умереть, и она ему сказала, что она его будет оплакивать, в трауре ходить долго и трахаться с другими только в черных презервативах. Представляешь?
— И что муж?
— Выжил, зараза! Не вынес истории про черные презервативы, решил, что не может этого допустить. Вот так.
Тетя смеется заразительно, и я тоже начинаю смеяться. Да, реально весело. Надо будет спросить у Кирилла…
Вообще, спросить, как он до такого докатился.
А в принципе, мне уже плевать.
Пусть делает что хочет, да?
— Ты ребенка-то на кого будешь записывать? — это тетя спрашивает через несколько дней, мы едем к доктору, до родов остается всего ничего, и я подумываю заранее лечь в клинику, а врач меня отговаривает.
— В смысле? — понимаю, что реально не думала об этом. Как и на кого записывать ребенка.
Кирилл теперь опять официально жив и здоров. В СМИ была информация о том, что ошибочно сообщили о его гибели. Почему Александров не опроверг новость о своей гибели, не уточнялось. Приближенные знали, остальным было явно плевать. Разве обывателей интересуют такие мелочи? Обывателей интересует, изменяла ли ему вдова, пока он числился погибшим. Но такую информацию никто не дал.
— Лика, ты как маленькая! В коромысле, блин. Дите на кого запишешь? Ты же официально у нас вдова? Или как теперь?
— Теперь… Нет, Кирилл же жив?
— Значит, жена всё еще? Получается, твой ребенок будет на мужа записан по-любому, это закон.
— Ну да, я и не собиралась…
На самом деле я даже не думала, что могу не давать своему малышу фамилию Александрова. Как так? Разве это правильно?
Он отец. Возможно, это моя ошибка то, что он… то, что я позволила ему… Но я этого хотела. Тогда хотела.
Сейчас…
Сейчас я не хочу ничего.
Нет, я хочу, чтобы эта бессмысленная полоса моей жизни закончилась.
Хочу снова жить, а не плыть по течению мутной реки. Хочу смеяться и плакать, хочу ощущать вкус еды, хочу возмущаться, хочу чувствовать. Хочу любить.
Я надеюсь, что, когда родится мой малыш, у меня получится.
Надеюсь.
В конце девятого месяца мне кажется уже, что беременность никогда не кончится.
Ору на Стасю, которая каждый день звонит узнать, не стала ли она сестричкой. Надоело.
С теткой разговариваю сухо или не разговариваю вообще. Она молча носит мне чай с молоком, который я почему-то полюбила.
Максим тоже звонит, но ничего не спрашивает. Просто — как дела. Он переписывается с какой-то девочкой, с которой познакомился на балу. Да, у них был настоящий бал. И мой мальчик научился танцевать вальс. Ему пока не до того, что я могу вот-вот родить, а он стать братом. И хорошо.
Меня так бесит то, что я никак не рожу, что я срываюсь и еду к своей гинекологу. И вовремя. От нее мы с тетей мчим сразу в родильное отделение.
— Давайте-ка мы вас уже поднимем, схватки есть. Хотите, пузырь проколем, родите быстро, но больно, — усмехается доктор.
Клиника платная, и вроде опасаться мне нечего, но почему-то я дико боюсь.
— УЗИ показывает двойное обвитие.
— Но его же не было?
— Не было, а теперь есть, так бывает. Не переживайте, хорошо, что мы это знаем, всё будем держать под контролем.
  
Доктор уходит, оставляя меня одну. Тетя обещала быть рядом, но куда-то вышла.
Дверь открывается.
— Кирилл?
— Я не уйду, даже если ты прогонишь.