Парторг 4 (СИ)

Все вагоны были с перегрузом, загружены под завязку. Всего в них оказалось шестьсот тонн с небольшим хвостиком. Зерно было отличное, крупное, чистое, без примесей, почти одна пшеница. Мы решили, что ежедневно будем пускать на выпечку хорошего хлеба по двадцать тонн привезённого зерна.
Выпеченный из него хлеб будут получать в первую очередь дети, раненые и больные в госпиталях, беременные и кормящие мамы, и по возможности, рабочие и служащие заводов и треста. Это получалось без малого почти пятьдесят тысяч человек, которые ежедневно будут получать прибавку в четыреста граммов настоящего, почти полностью пшеничного хлеба.
  
С учётом привезённого в машинах и небольшого хвостика, у нас образовался небольшой переходной запас. И это было очень и очень замечательно. Это хоть какая-то страховка от перебоев в поставках.
На следующий день сменившийся с дежурства Кошевой лично занялся выяснением подлинности истории с подрывом немецкого танка дедом юных мстителей. Он взял с собой младшего внучка Сашку.
К моему удивлению, он быстро выяснил, что это чистая правда. Младший внучок четко показал место: угол улицы, где стояли остовы сгоревших домов. Нашлись там же двое свидетелей: местные жители, которые прятались в подвале и всё видели. Они назвали примерную дату, начало декабря сорок второго года.
Кошевой, не откладывая дело в долгий ящик, поехал в штаб группы войск, и военные сумели быстро поднять архив боевых действий. Пока это было ещё не сложно, многое еще находилось здесь же, в городе, всё было свежо и не успело разойтись по хранилищам. Это через несколько лет всё начнёт передаваться в огромные государственные архивы, и поиск нужных документов превратится в настоящий подвиг, потребует месяцев работы.
Действительно, в декабре сорок второго, когда уже началось планомерное добивание окружённых немцев, во время одной из редких и отчаянных контратак противника, под немецкий танк, судя по описанию, средний T-IV, который огнём и манёвром поддерживал контратакующую пехоту, со связкой гранат лёг какой-то пожилой мужчина в гражданской одежде. Танк был в итоге уничтожен, экипаж погиб, и больше попыток контратак на этом участке не было. Немцы откатились назад и до самой капитуляции больше не высовывались.
Обстоятельства дела Кошевой подробно изложил на бумаге с указанием точного места и времени, перечислил всех, кто может это засвидетельствовать: двух свидетелей номер части и фамилии командиров, чьи подразделения тогда держали оборону на том участке. Приложил схему местности и выписку из журнала боевых действий.
Я молча прочитал написанное Кошевым, перечитал ещё раз и, взяв бумаги, направился к Виктору Семёновичу.
— Георгий Васильевич, — озабоченно спросил он, когда я зашёл к нему в кабинет, — у тебя всё в порядке? Вид у тебя какой-то странный. Что-то случилось?
Я молча положил перед ним на стол документы составленные Кошевым.
— Ознакомьтесь вот с этим, Виктор Семёнович.
Виктор Семёнович прочитал всё дважды, и очень внимательно, иногда возвращаясь к отдельным фразам. Потом отложил бумаги, снял очки, потёр переносицу. Закончив, он дрогнувшим голосом сказал своё мнение:
— Этот… как его… Алексей Фомич Кораблёв… он спас не только свою дочь и внуков, но и, судя по всему, несколько десятков наших солдат. Может быть, и больше.
— Да, так получается, немцы там больше не дёргались, — кивнул я. — Ни одной контратаки после этого. Только изредка постреливали для порядка. До самого момента капитуляции на том участке наши не потеряли ни одного человека убитым, всего лишь трое раненых. Виктор Семёнович, такое нельзя забывать. Это надо увековечить.
— Согласен полностью, — твёрдо сказал Виктор Семёнович. — Я это, — он показал на написанное Кошевым, — в Москву перешлю. Пусть там решают. Посмертно, понятное дело.
Несколько минут мы сидели молча, каждый думая о своём. Разговаривать совершенно не хотелось. Война откатилась уже достаточно далеко на запад, мы её уже не слышим, не видим взрывов и пожаров, успешно устраняем причинённые ею разрушения, возвращаем город к жизни. Но она почти каждый день напоминает о себе. И часто вот такими историями, которые вдруг выплывают то там, то тут, из руин и пепла.
— Ты наверняка собираешься как-то помочь этой… — Виктор Семёнович заглянул в бумаги, — Надежде Алексеевне Колесниковой? — прервал молчание он.
— Да, — кивнул я. — У нас в Блиндажном нужно открывать детский сад-ясли. Помещение в принципе есть. Но работать пока некому, сами понимаете, в чём проблема. Все стремятся работать там, где дают рабочие карточки. Мы откроем ведомственный, нашего треста, сад-ясли. С хлебными карточками теперь нам проще. Предложу ей там работать, а заодно и старшей дочери, девчонке ведь почти четырнадцать, она вполне может помощницей быть. Осенью дети пойдут в школу. Место для жизни найдём, ребята там ещё несколько блиндажей отремонтировали, вполне можно жить. По-любому лучше, чем в воронке, превращённой в землянку.
— Понятно, не объясняй дальше, — махнул рукой Виктор Семёнович. — Ваше право. Помощь семье героя дело святое.
Он помолчал, потом резко сменил тему:
— Что с политехом?
Смена темы была неожиданной, но я не растерялся и сразу же ответил:
— Анна Андреевна в течение недели подготовит все расчёты, обоснования, сметы, вполне осуществимые планы обучения, предполагаемые источники финансирования, ну и все наши предложения. Обещала уложиться в срок.
— Хорошо. Как будет готово, сразу же мне на стол, не задерживай.
Виктор Семёнович открыл свою толстую рабочую тетрадь, и я понял, что сейчас меня ожидают какие-то новости. Наверняка не самые приятные, судя по его лицу.
— Тебе, уважаемый Георгий Васильевич, — он поднял на меня глаза, — замечание от партийного бюро за то, что ты не выполняешь решения партийных органов по твоей персоне.
— А в чём дело, Виктор Семёнович? Я что-то не понял, — искренне удивился я.
— Какое решение было принято относительно твоей учёбы? А ты что сделал? Вернее, чего не сделал?
— Виноват, товарищ Андреев, — опустил я голову. — Совсем закрутился, забыл. Завтра же исправлюсь, честное слово. Поеду в гороно и всё решу, и с моей учёбой, и с вопросом открытия института. Вы не волнуйтесь, я предполагаю к началу июля начать сдавать экзамены за среднюю школу.
— Если не начнёшь, получишь выговор по партийной линии, — Виктор Семёнович, похоже, не шутил, а говорил совершенно серьёзно, глядя мне прямо в глаза. — Вам понятно моё предупреждение, товарищ Хабаров?
— Так точно, товарищ Андреев, — вытянулся я сидя на стуле.
— Хорошо, — примирительно сказал Виктор Семёнович, смягчая тон. — Пока решено тебя оставить инструктором горкома. До того момента, как вы, Георгий Васильевич, — второй секретарь горкома многозначительно указал пальцем на мою персону, — получите законченное среднее образование и соответствующий аттестат. Так что давай торопись, дело уже начинает страдать. Нам нужны грамотные кадры, а не самоучки, пусть и талантливые.
— А что, я такой незаменимый? — решил я немного поиграть в простачка, изобразив наивность.
Виктор Семёнович поморщился, как от какой-то кислятины.
— Егор, тебе это не идёт. Прекращай ломать комедию. Ты прекрасно понимаешь, что дело не в незаменимости, а в принципе. Партийный работник без среднего образования — это вообще-то нонсенс. Так что марш учиться, и без разговоров.
  
Глава 19
 
Медлить с решением вопроса о своем образовании больше нельзя, и ранним утром я поехал в гороно.
Меня там уже ждали. Виктор Семёнович, скорее всего, уже переговорил с заведующим Григорием Андреевичем Курочкиным. До войны тот был директором одной из сталинградских школ. Когда война пришла на берега Волги, он, как и многие его земляки, оказался в ополчении. Семья почти вся погибла при попытке эвакуации, выжила только двухлетняя дочь. Девочку забрали родственники, увезли в тыл, и теперь Григорий Андреевич живёт один, целиком посвятив себя работе.