Парторг 4 (СИ)
Кошевой резко развернулся к пленным и тут же хлёстко скомандовал на немецком, переходя на тот жёсткий, беспощадный тон, который так хорошо понимали пленные:
— Внимание, встать! Руки за голову! Бегом, вперёд!
Немцы заёрзали, торопливо поднимаясь. Один постарше, с забинтованной рукой, поднялся медленнее других, и сержант конвоя тут же рявкнул на него что-то по-немецки. Пленный заторопился.
С конвоем же Кошевой разговаривал уже другим тоном: спокойным, почти доверительным, и как-то даже не по-командирски, словно обращался к товарищам, а не к подчинённым:
— Давай, сержант, поторапливайся, до темноты должны быть на месте. Но смотри не перестарайся, дойти все должны целые и невредимые. Проблемы никому не нужны, ни нам, ни вам, — он прищурился, глядя на бойца в окровавленной гимнастерке. — Бойцу твоему сильно досталось? А то может его в госпиталь, а? Пусть врачи посмотрят.
— Нет, товарищ старший лейтенант, — заверещал сам пострадавший, замахав руками как крыльями. — Они в меня один раз попали. Кровь уже не идёт и почти не болит, честное слово! Ежели кто спросит, скажу упал на камни.
— Смотри мне, — Кошевой погрозил ему пальцем. — Если что, не геройствуй понапрасну.
— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант!
— Тогда выполнять! — чётко скомандовал Кошевой, подводя итог неприятному инциденту.
— Есть, товарищ старший лейтенант, — твёрдо ответил сержант, вытягиваясь в струнку.
Колонна тронулась, и я проводил её взглядом, пока пленные не скрылись за поворотом дороги, поднимая ногами клубы пыли.
Ватага мстителей наконец начала проявлять признаки жизни и по одному отлипать от меня. Они отошли на несколько шагов, переминались с ноги на ногу, опускали и поднимали головы, не зная куда девать глаза. Через какое-то время они опять выстроились нестройной шеренгой передо мной, как солдаты перед командиром. Один всё ещё шмыгал носом, вытирая его рукавом.
Я вздохнул, посмотрел на них, исхудавших, в грязных, рваных одёжках, но с горящими, живыми глазами, и почувствовал, как что-то сжимается внутри.
— Ну что прикажете с вами делать? — спросил я почти с улыбкой, стараясь смягчить тон. — Вы же понимаете, что натворили? Могло всё очень плохо кончиться. И для вас, и для бойцов наших.
Ленька обречённо вздохнул и пожал плечами, глядя себе под ноги.
— Не знаю, товарищ старший лейтенант. Расстреляете, наверное.
— Глупости не говори, — отмахнулся я. — Давай-ка для начала разберёмся, кто вы такие. Ты Алексей или Леонид?
— Алексей, — пробурчал мальчишка, покраснев.
— А тебя почему Ленькой зовут? Чаще ведь Алеша.
— Да так уж повелось, — мальчишка пожал плечами. — С малых лет.
— Понятно. Ладно, давайте, рассказывайте толком, чьих вы будете? Кто за вами присматривает?
Инициативу на себя взяла девочка. Она шагнула вперёд, расправила плечи и заговорила чётко, по-взрослому:
— Мы с Ленькой Колесниковы, я Елена. Мне скоро будет четырнадцать, а Леньке тринадцать исполнилось в мае. А они, — Лена показала на тройку других, помладше, — Топорковы. Вот это Митька, ему двенадцать, а эти вот Петька и Сашка, им десять и девять. Наши мамки сёстрами были. Тётку Дашу, их маму, бомбой убило прошлой осенью, когда ещё бои шли. А на отцов похоронки ещё весной пришли. Дед наш…
Девочка вдруг замолчала, запнулась, сглотнула комок в горле и захлюпала носом, стараясь сдержать слёзы.
— Дед ваш что? — мягко спросил я, уже догадываясь, что сейчас услышу.
— Дед наш немецкий танк взорвал, — за сестру ответил Ленька. — Со связкой гранат под него лёг, когда они в наступление пёрли. Это зимой было, в декабре, когда немцев уже били.
— Где это было? — спросил я, подразумевая место гибели их деда, и внимательно посмотрел на мальчишку, пытаясь понять, правда ли это или выдумка.
— Там, — Ленька махнул рукой в сторону Сталинграда, — уже в самом городе, где-то недалеко от нашего бывшего дома. Ну, от того что от него осталось.
— А место это знаете? Найдёте, если попрошу?
— Всё уже сильно разрушено было, бой шёл и бомбили сильно, — первая с сомнением ответила девочка, нахмурившись. — Я вряд ли найду, там теперь всё по-другому выглядит.
Остальные молча помахали головами в знак согласия.
— Я найду, — вдруг категорично заявил самый маленький, Сашка. Он сжал кулачки и упрямо выпятил подбородок. — Я там был с дедом, я всё помню. И воронку помню, и дом угловой, у которого только одна стена осталась.
— Молодец, — похвалил я. — Значит, так, ребята. Теперь мне нужно понять, как вы живёте. Где вы обитаете, с кем и на что существуете?
— Мы недалеко здесь, на окраине живём, — спокойно и рассудительно начала рассказывать Лена, явно взяв на себя роль старшей. — С нашей мамой. Её зовут Надежда Алексеевна Колесникова. Мама работает на разборе завалов, кирпичи таскает, брёвна разбирает. С утра до вечера, пока светло. Живём на том, что по карточкам дают, ну и ещё мама иногда что-то на рынке выменивает.
— В школу ходите? И где конкретно живёте, в чём? Барак какой? Землянка?
— Наши дома разбили совсем, — вздохнула девочка. — Сначала мы где придётся прятались, в подвалах, в подъездах разбитых. А потом, когда всё закончилось и бои прекратились, мамка нашла большую воронку от бомбы и мы все вместе землянку себе сделали. Стенки укрепили, досками обложили, сверху брезентом затянули и землёй засыпали. Нам ещё сапёры помогли, балки притащили. В школу не ходим. Школы наши разбомбили, а новые ещё не открыли. Да и учителей нет. Кроме нас в округе почти никого не осталось, какая там школа.
— Понятно. А мамка ваша, когда с работы приходит?
— Они начинают рано, как светает, — быстро и уверенно ответила Лена. — Но к семи вечера она всегда дома. Редко когда позже задерживается.
Я задумался, прикидывая варианты. Эту семью нужно было как-то устроить, и из-за деда, если история правдивая, и просто по-человечески. Дети не должны в воронках жить.
— Вот что, ребятки, давайте так поступим, — решился я. — Всех вас сразу забрать не могу, машина у нас не резиновая, места мало. Поэтому со мной сейчас поедут двое, покажете где вы живёте, чтобы я знал. Завтра вечером, часов так в девять, когда ваша мама с работы придёт, пришлю за вами всеми машину. Заодно и с мамой поговорить надо. Попробую ей другую работу предложить, получше. И с жильём поможем. Договорились?
— Договорились, — дружно и заметно веселее ответили юные мстители. Лица их словно посветлели.
— Только вы там сидите смирно, — предупредил я. — На пленных больше не нападать. И вообще без глупостей. Понятно?
— Понятно, товарищ старший лейтенант, — отчеканил Ленька.
Колонна пленных двигалась чуть ли не бегом, по крайней мере они успели уже преодолеть приличное расстояние от места инцидента, когда мы их догнали на машине. Немцы шли согнувшись, понурив головы, конвой пристально за ними следил.
— Успеют, — ухмыльнулся Кошевой, когда мы их обогнали и они остались позади в клубах пыли. — Георгий Васильевич, я никакого рапорта писать не буду. Ведь если разобраться, то это была воспитательная работа. Профилактическая беседа, так сказать.
Я усмехнулся. А ведь действительно Кошевой прав. Это была воспитательная работа. Урок, так сказать, гуманизма. Суровый, но необходимый.
С распределением пленных мы разобрались ещё быстрее чем со спецконтингентом, распределив их по объектам, как и намечалось. Разобраться с использованием офицеров я поручил Кошкину. Среди всех остальных он должен отобрать тех, у кого есть ценные для нас рабочие специальности: инженеров, техников, строителей. На всё это ему отпущена целая неделя.
Пока все пленные поровну распределены по четырём объектам: партийный дом, дом НКВД, Спартановка и разрушенный институт в Верхнем посёлке. Разместили их пока на первое время в Бекетовке, а дальше видно будет. Далековато конечно возить машинами, но что-нибудь решим.
Зерно из Баку успешно прибыло и тут же было выгружено для временного хранения на элеваторе. Железнодорожники и работники элеватора работали быстро и чётко, вагоны разгрузили за один день. Как было обговорено с азербайджанскими товарищами, мы сразу же сообщили им о прибытии груза, и они заверили нас, что первого-третьего числа каждого месяца очередная партия будет прибывать в Сталинград. И следующую нам соответственно надо ожидать в первых числах июля.