Мой любимый враг (СИ)

Ашки тоже не обрадовались: «Кто это придумал? Нафиг нам бэшки? Мы их не хотим!».
И только я молчала. Не потому что не поеду. Как раз наоборот именно сейчас мне захотелось поехать. Очень! Как никогда. Я даже спросила у Фили, сколько сдавали на поездку.
– По три штуки, – ответила она.
Три тысячи – для них это сущие копейки, а для меня почти все мои деньги, которые удалось скопить за лето, подрабатывая то там, то сям.
Если быть точной – заработала я почти семь тысяч, но кое-что прикупила к новому учебному году. Туфли, новую блузку, пару капроновых колготок, кое-что из канцелярии. А ещё выпускной впереди. На отца я не рассчитываю. Он хоть и устроился недавно грузчиком со сдельной оплатой, но половину сразу же пропивает. А то, что я успеваю у него, беспробудно пьяного, вытащить из карманов, приходится откладывать на коммуналку и еду. Иначе никак.
Так что день здоровья для меня все еще непозволительная роскошь, вздохнула я, но тут же отмахнулась от грустных мыслей. Что я в самом деле? Ведь через полтора часа мы с ним и так встретимся.
***
Вымотанные и взмокшие, мы – ну, те из нас, кто играл в волейбол, а не просиживал в качестве зрителей на лавочках – ввалились в раздевалку.
Наши по инерции устало переругивались с расстроенными ашками – мы разделали их под орех. Все партии они нам продули.
Я так вообще была сегодня в ударе, аж до сих пор отдышаться не могла. Но выяснять отношения ни с кем не хотела. Да ну их всех! Я рвалась душой в сквер…
Поколебавшись, решила, что быстренько приму душ.
Вообще-то из девчонок душем мало кто пользуется, особенно когда физ-ра последним уроком. Вот парни, те – да, а мы – лишь изредка. Да и как бы зачем, если до дома дотерпеть можно.
Но сейчас я боялась, а вдруг от меня будет пахнуть – после полуторачасовой игры пот с меня ручьем стекал. Да и не хотела я предстать перед пижоном Рощиным взмыленной и расхристанной.
Волосы я скрутила в пук на макушке, чтобы не намочить. Полностью разделась в предбаннике, закрылась на щеколду и зашла в кабинку. Быстро ополоснулась чуть теплой водой и выскочила. С трудом натянула на мокрое тело трусики и бюстгальтер, отметив про себя между делом, что из раздевалки больше не доносятся ничьи голоса.
Вышла из душевой и остолбенела, холодея. В раздевалке не было никого и ничего. Вообще ничего. Ни на крючках для одежды, ни на скамейках, ни под скамейками. Кто-то унёс мои вещи, мою сумку, мою одежду, всё…
  
26
 
Дорогие читатели, завтра я уеду на пару дней, и у меня не будет возможности выложить новую главу послезавтра. Поэтому сейчас я выложу сразу две главы: за сегодня и за послезавтра. Следующее продолжение будет московским вечером 15 или 16 июня. Приятного чтения!
_________________________________
Женя Зеленцова 
День не задался с самого утра. Даже еще с вечера, когда мама учинила отцу очередную выволочку, но что-то пошло не по плану.
Отец собрался и ушёл на ночь глядя вместо того, чтобы смиренно выслушивать и каяться, как обычно. Мама потом ходила по дому злющая и, в итоге, сорвалась на Женьке.
Пришла в её комнату, увидела на ней свои серьги из белого золота с россыпью мелких бриллиантов и взвилась на ровном месте:
– Это что? Ты мои серьги напялила? Тебе кто разрешил?
– Ты! – ответила Женька. – Ты же сама мне их дала поносить.
– Один раз! Но это не значит, что теперь все время ты можешь шарить по моим вещам и брать всё, что захочется.
Мама протянула раскрытую ладонь. Женька, едва сдерживая слезы, сняла сережки и вернула их матери.
– И никогда больше не смей трогать мои вещи, ясно? – отчеканила мать с угрозой. – Хочешь такие же? Проси отца. Он же добренький, а я у вас – мегера.
Хуже, обиженно подумала Женька. Для единственной дочери поскупилась. Жалко ей, что ли, эти дурацкие сережки? Нет, они, конечно, очень красивые, но у матери подобной красоты – целая огромная шкатулка. Да и вообще – ей и так плохо, а она, нет чтоб поддержать, ещё больше ранит. Тоже мать называется! Вот папа бы её пожалел, утешил, пообещал бы что-нибудь подарить…
 
А спустя пару часов, когда Женька выползла из своей комнаты на ужин, мать вдруг снизошла:
– Что? Разобиделась? – с усмешкой спросила она, поцеживая красное вино из высокого пузатого бокала.
Женька не ответила. Молча села за стол и принялась клевать доставленную из японского ресторана курицу терияки.
Она и в самом деле очень обиделась на мать. Почему та с ней как с воровкой разговаривала?
Зато мать уже остыла, точнее – охладила злость вином.
– Ладно, не дуйся. Можешь взять их назад.
Женька для приличия ещё чуть-чуть покочевряжилась, но почти сразу оттаяла. Сережки ей безумно нравились.
– Навсегда? – уточнила на всякий случай.
– Забирай, – хмыкнула мать и закурила длинную тонкую сигарету. – Скоро я с твоего отца ещё не то стрясу.
– Вы разводитесь? – опасливо спросила Женька.
Мать неопределенно повела плечом.
– Посмотрим. Как вести себя будет.
– Почему он ушёл?
– Мужика, девочка моя, иногда полезно отпускать побегать. Они же как собаки. Псы. Кобели, если быть точным. Их надо держать на поводке, но время от времени ненадолго спускать с поводка. Ничего, побегает твой папуля, спустит пар и приползет. И тогда… – Она хохотнула. – Сережками он не отделается, уж поверь.
Женьке неприятно было, что её отца сравнивают с псом, но спорить с матерью не стала. Это гиблое дело. Да и сережки может отобрать.
Мать, глядя на нее с лукавым прищуром, глотнула вина, затянулась и изящно выпустила облачко сизого дыма с легким запахом вишни и шоколада.
– А у тебя как с мальчиками? Помню, тебе нравился один там какой-то… Слава, кажется? А сейчас? Есть кто?
Женька скисла. Опустила глаза в тарелку.
– Он на меня даже не смотрит.
– Как так? Ты же хорошенькая. И лицо, и фигурка... И тряпки дорогие у тебя. Любой нормальный пацан такую не пропустит. Этот Слава… он как, вообще нормальный?
Женьке захотелось плакать. Гольц – это вечно кровоточащая рана. Даже говорить про него очень больно.
Уж как она только ни старалась ему понравиться – бесполезно. Он даже на проклятую Ларионову повёлся, но с Женькой самое большее – равнодушно здоровается.
Это и само по себе мучило невыносимо, но когда мать с ней вот так разговаривала – Женька начинала чувствовать себя попросту ущербной.
Мать всегда была красивой, яркой, раскрепощенной, сексуальной. С самого детства она рассказывала дочери про своих бесчисленных поклонников. Не было ни одного мужика, говорила мать, который бы сумел перед ней устоять.
Женька всегда мечтала быть, как мать, а внешне походила на отца – миленькая, да. Но не было в ней той роковой притягательной силы, как в матери. И это было обидно до невозможности.
– Ну что ты? Запомни моя дорогая, ни один мужик не стоит наших слез.
– Ему другая нравится. Он с ней теперь… – Женька все-таки всхлипнула, но тут же устыдилась, поймав мелькнувшее разочарование во взгляде матери.
– И ты сразу лапки кверху? Я же тебе рассказывала, что, когда мы познакомились с твоим отцом, он обирался жениться на другой. Такая любовь была неземная, – мать снова рассмеялась. – На руках ее носил. И что? Через три месяца он действительно женился, но… на мне. Нет такой соперницы, у которой невозможно было бы увести мужика.
– А я их и так… ну, разлучила. Но он на меня все равно не смотрит.
– Молодец, что разлучила. Кто она, кстати?
– Таня Ларионова, – помрачнела Женька.
– Ларионова? Твоя Танька? Ого! – мать вдруг развеселилась. – Я всегда знала, что эта маленькая нищенка своего не упустит. Палец ей в рот не клади. Но все же она сучка. Увы, Женёк, лучшие подруги часто оказываются подлыми сучками. Такова жизнь…
– Ненавижу её… прямо трясет всю.
– Так отомсти ей, не держи в себе этот негатив. Сделай в два раза больнее, чем она тебе. И вот увидишь – сразу полегчает.