Солнце мёртвых (СИ)

Ночь операции выдалась беззвёздная, тёмная, с моросящим дождём, что заглушал шаги и скрадывал видимость. И Родович, ведя свою маленькую группу вдоль путей, тем же путём, каким тридцать лет ходил на смену и со смены, впервые в жизни ощущал этот путь не привычным, а чужим, наполненным опасностью, которую сам же и создавал.
Первую стрелку испортили быстро и тихо: сунули в механизм заранее приготовленные клинья, залили в него же кислоту, добытую с большим трудом ещё месяц назад, и отошли прежде, чем патруль, обходивший этот участок раз в двадцать минут, успел бы что-то заметить. Вторую и третью стрелки взяли те трое, что пришли со связной девушкой, и Родович о том, как у них дело прошло, узнал только потом, по условленному сигналу фонариком с дальнего края станции. Четвёртую, самую охраняемую, брал сам Родович вместе с Барчиком, и здесь без стычки не обошлось: часовой, обходивший именно этот участок чаще положенного, потому что станция была ему поручена особо, заметил движение раньше срока и вскинул винтовку, и Барчик, не раздумывая, ударил его гаечным ключом, тем самым, каким тридцать лет чинил рельсы, и часовой упал без звука, а Родович, чьи руки дрожали так, что он едва совладал со стрелочным механизмом, подумал мельком, что вот и он, путевой инженер, дважды дед, тихий человек всей своей прежней жизни, стал этой ночью тем, кем не думал становиться никогда. Но додумать эту мысль было некогда, потому что оставалась ещё водокачка.
  
Водокачку подорвали последней, зарядом, что Родович прятал в путевом бараке под ложным полом почти месяц, и взрыв этот, хоть и не громкий по меркам настоящей войны, разнёсся над спящей станцией так, что немецкий гарнизон поднялся по тревоге весь разом, и группа Родовича, выполнив своё дело, растворилась в темноте и дожде тем же путём, каким пришла, оставив за собой станцию без воды, без исправных стрелок на всех четырёх направлениях, и немца, метавшегося в панике среди составов, что уже не могли ни выйти, ни развернуться.
К утру, когда Родович, уже в своей обычной путевой форме, с обычным озабоченным лицом старшего по хозяйству, докладывал немецкому коменданту о ночном происшествии, разыгрывая недоумение и служебное усердие с тем же тщанием, с каким тридцать лет вёл документацию, он уже знал по донесениям тех же путевых рабочих, что немец, стянутый этой аварией в бешенство, требует ремонтную роту с фронта, и требует срочно, потому что через станцию должны были пройти резервы для того самого затянувшегося сражения у Вислы.
— Сколько на ремонт? — рычал комендант, немолодой майор, охрипший от бессонной ночи и злости.
— Стрелки, герр комендант, часа за три-четыре починим своими силами, — сказал Родович с тем видом покорной готовности, каким два года изображал перед немцем усердие. — А вот водокачка — тут сложнее, тут специалисты нужны, тяжёлое повреждение, своими силами недели за две управимся, а лучше бы, конечно, прислать инженеров с фронта, у них и оборудование есть, и опыт.
Он сказал это, глядя коменданту прямо в глаза, зная, что каждый день без воды на узловой станции стоит немцу дороже, чем стоила бы сотня солдат на фронте, и что просьба о присылке специалистов, законная и разумная на слух, обернётся именно тем, чего Родович и добивался с самого начала: оттянутыми с фронта людьми, которых там, на реке, где второй месяц истекал кровью немецкий заслон, будет теперь на горсть меньше.
Комендант выругался и приказал слать заявку немедленно, потому что без этого узла вся линия снабжения на добрую сотню вёрст вставала колом. Родович вышел из комендатуры на серое, дождливое утро и позволил себе на секунду ту улыбку, которую тридцать лет прятал под служебным лицом.
  
Глава 21
 
Не успели
 
Томаш узнал о взятом где-то на востоке мосте от человека, что приехал с той стороны за солью, и о станции с испорченными стрелками узнал от того же человека, и весть эта, пройдя через три пары рук, обросла подробностями, которых в ней, может, и не было изначально, но суть осталась той же: подполье поднимается, и поднимается успешно, и русские, если верить слухам, уже недалеко.
Он был не Стефан, не умел ждать так, как умел ждать Стефан, и не Родович, не тридцать лет копил терпение на одном месте. Он был просто учитель, тридцати двух лет, что два года водил в лесу маленький отряд из полутора десятков человек и всё это время ждал того самого часа, о котором теперь, судя по слухам, объявили уже дважды в других местах.
— Пора и нам, — сказал он на сходке, что собрал в тот же вечер, как узнал новости. — Немец бежит по всей линии, мосты берут, станции жгут — а мы что, хуже других?
Старший в его группе, бывший унтер-офицер довоенной армии по имени Гаевский, покачал головой.
— Слухи это, Томаш. Мы своими глазами ничего не видели. Ни немецкого отступления, ни канонады близко. У нас тут тихо.
— Тихо оттого, что мы в стороне от главной дороги, — сказал Томаш. — А фронт всё равно идёт, и если мы прождём, пока он сам до нас докатится, опоздаем, придём на готовое, а надо помочь, пока идёт.
Он был не прав в одном, самом важном, и позже, вспоминая этот разговор, Гаевский не мог простить себе, что не стоял на своём тверже: фронт в те дни не докатывался. Фронт застрял в тридцати верстах восточнее, у той самой полосы укреплённых рубежей, что немец выстроил после Вислы, и застрял накрепко, метр за метром прогрызая оборону, а вовсе не катясь вперёд, как рисовали слухи, прошедшие через три пары рук.
Восстали на рассвете. Взяли пост жандармерии на окраине, перерезали телефонную линию, заняли здание управы. К полудню казалось, что городок в их руках, и Томаш, стоя на ступенях управы с трофейной винтовкой, впервые за два года позволил себе почувствовать что-то похожее на гордость.
К вечеру пришли немцы. Не отступающая, деморализованная часть, какую брали в других местах, а карательный батальон, снятый с охраны тыловых коммуникаций именно на такой случай: то самое подкрепление, которого требовал приказ, отданный тремя неделями раньше человеком, чьего имени Томаш не знал и никогда не узнает.
Бой шёл всю ночь. К утру у Томаша оставалось меньше половины людей, боеприпасы кончались, а немец подтягивал ещё и ещё, и когда Гаевский в предрассветной темноте сказал, что дальше держаться бессмысленно, что надо прорываться в лес, пока есть кем прорываться, Томаш кивнул, потому что и сам это понимал, только признать вслух не мог всю ночь.
Прорвались не все. Из полутора десятков, что подняли восстание, в лес вышли шестеро, и среди тех, кто не вышел, был Гаевский, прикрывавший отход у последнего дома на окраине. О том, что с ним стало, Томаш узнал только через два дня от связного, пришедшего из городка: немцы, взяв управу обратно, повесили на площади одиннадцать человек, не разбирая, кто держал оружие, а кто просто жил на этой улице: так было приказано после первого случая, у моста, чтобы неповадно было.
Русские вошли в городок через двенадцать дней. К тому времени Томаш с уцелевшими давно ушёл дальше в лес, к другому отряду, и городок встретил освободителей не колокольным звоном и не цветами, а пустой площадью с одиннадцатью свежими холмиками за оградой кладбища и общим, тяжёлым, невысказанным молчанием тех, кто уцелел.
Донесение легло на стол Сталину на третий день после случившегося, не сразу: донесения из такой глубины тыла шли не скоро. Он прочёл его один раз, коротко, без того второго, вдумчивого прочтения, каким читал сводки с фронта, потому что второй раз читать было незачем: цифры были ясны с первого.
  
— Одиннадцать, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь, хотя в кабинете был Антонов.
— Одиннадцать, товарищ Сталин. И это только те, кого нашли на площади. Сколько погибло в самом бою — уточняют.
— Далеко было от фронта?
— Тридцать вёрст, товарищ Сталин. Мы там как раз застряли на той укреплённой полосе, о которой докладывали. Ближе подойти не могли, физически не могли, войска были связаны боем на всём протяжении.