Солнце мёртвых (СИ)

— Не остановим одной артиллерией, товарищ капитан, — сказал Кузьменко, глядя в бинокль на приближающуюся колонну. — У пехоты РПГ есть, да толку с них на такой дистанции: труба бьёт от силы на полсотни метров, а танки ещё на подходе, по лощине. Пока подпустят на верный выстрел, полколонны до наших окопов дойдёт.
Северцев уже думал о том же и уже отправил связного к соседям с просьбой о поддержке, но помощь, если она и придёт, придёт не раньше, чем через четверть часа, а танки будут у позиций дивизиона через пять минут. Он принял решение, которое принимал не первый раз за эту войну и всякий раз ненавидел принимать заново: приказал двум орудиям снизить прицел и бить по головным танкам прямой наводкой, открыто, зная, что расчёты, выдавшие себя такой стрельбой, станут первой целью для всего, что уцелеет из немецкой колонны.
  
Расчёты сработали быстро и хладнокровно, как учил их два года Северцев, и головной танк остановился с перебитой гусеницей, второй загорелся следом, но в ответ по позиции ударили немецкие орудия, точно накрывшие оба выдавших себя расчёта, и Северцев, оглянувшись, увидел то, чего ждал и боялся: там, где только что стояли его люди, теперь была воронка и то, о чём он привык не думать в разгар боя, чтобы не сбиться в работе.
Контратака в тот раз захлебнулась: подоспела поддержка с соседнего участка, немецкая пехота, оставшаяся без танкового прикрытия, залегла и откатилась. Но цена этого часа легла на Северцева тяжелее, чем цена всей первой недели наступления, потому что тогда потери были ценой стремительного, почти лёгкого движения вперёд, а теперь были ценой одного удержанного, но не продвинутого вперёд рубежа.
Так прошла неделя, потом другая, и линия фронта, ещё недавно катившаяся вперёд по сорок вёрст в день, теперь ползла со скоростью версты, а то и меньше, и каждая эта верста стоила крови, и Северцев, засыпая на короткие часы между боями, всё чаще ловил себя на мысли, что первый, лёгкий май был не подарком, а лишь передышкой перед тем, ради чего их на самом деле сюда везли: перед этой самой тяжёлой, упрямой, невыгодной для наступающего войной, в которой каждый метр требовалось отвоёвывать заново, как в первый раз.
Немец больше не бежал. Немец учился, немец окапывался, немец платил той же монетой, что платили ему, и от этого сознания у Северцева не было ни отчаяния, ни злости, а было только то же самое рабочее, злое, упрямое чувство, с каким он встретил самый первый час наступления: работа предстояла тяжёлая, но она была его работой, и бросать её на середине он не собирался.
— Ничего, старшина, — сказал он однажды вечером, когда дивизион в очередной раз занял позицию для новой, ещё не начавшейся артподготовки. — Немец крепко сел, но и мы не первый месяц воюем. Возьмём. Медленно, дорого, а возьмём. Иначе зачем нас сюда столько дней тайком везли.
Кузьменко ничего не ответил, только поправил ремень гимнастёрки и пошёл проверять расчёты, потому что до рассвета оставалось не так много времени, а рассвет, как и все последние дни, обещал новую работу.
  
Глава 20
 
Второй пожар
 
Инженер Каспер Родович тридцать лет проработал на этой станции и знал каждый стрелочный перевод, каждый тупик, каждый склад так, как иной знает собственный дом, и потому, когда немцы полтора года назад назначили его старшим по путевому хозяйству, оставив на прежнем месте под своим надзором, он не удивился и не обрадовался: понял просто, что незаменимых на такой узловой станции не бывает, а бывают только те, без кого дело встанет, и что немцу дело стоять не с руки.
Узел был большой, один из главных на этом направлении: сюда сходились четыре линии, отсюда немец гнал на восток эшелоны с подкреплением и снаряжением и отсюда же, в последние недели, эшелоны потянулись назад, на запад, гружённые не солдатами, а тем, что солдаты бросают, когда отступают в спешке: разбитой техникой, ранеными, канцелярией штабов. Родович эти составы считал, и счёт этот, который он вёл про себя, для одного себя, был красноречивее любой сводки: раньше на восток шло по двенадцать эшелонов в сутки, теперь едва по три, да и те шли неохотно, с остановками, будто машинисты сами не были уверены, что довезут груз до места назначения.
О том, что где-то восточнее, у большой реки, русские взяли плацдарм и застряли перед новой немецкой обороной, Родович знал не из газет (газеты немецкие врали безбожно), а из тех же составов: раненых теперь везли не пачками после большого сражения, а ровным, непрерывным ручейком, что означало долгие, затяжные бои, а не один решающий удар. И из этого ручейка Родович, тридцать лет читавший станцию как книгу, сделал свой собственный вывод, которым ни с кем, кроме двоих самых доверенных, не делился: наступление застряло, и застряло надолго, если только кто-нибудь не поможет ему сдвинуться.
Помочь он мог одним-единственным способом, и способ этот он обдумывал уже вторую неделю, с того самого дня, как получил через связного короткую, зашифрованную весть от людей, о существовании которых узловая станция даже не подозревала: явиться было приказано ждать сигнала и готовиться, потому что затор на фронте отчасти держался и тем, что через эту самую станцию немец продолжал перебрасывать резервы на угрожаемые участки, пусть и не в прежнем количестве.
— Если мы станцию остановим, — сказал Родович своему главному помощнику, седому путевому мастеру Барчику, с которым делил не только работу, но и те два года тайной, осторожной ненависти к оккупанту, что копилась под спокойным, служебным лицом, — если мы станцию остановим хоть на сутки, немец не сможет ни подкрепления гнать на фронт, ни раненых с фронта вывозить, ни снаряды подвозить. А сутки на войне — это, Барчик, иной раз целое сражение.
— Остановить станцию не штука, — сказал Барчик, — штука в том, чтобы немец нас за это не расстрелял раньше, чем мы успеем хоть что-то сделать. Тут охрана, тут комендантский взвод, тут на каждой стрелке патруль.
— Патрули я тебе покажу, где слабые, — сказал Родович. — Тридцать лет тут хожу, знаю, где немец бдит, а где для виду ходит. А расстрела бояться нам поздно, Барчик. Мы с тобой два года под немцем прожили, каждый день рискуя, что кто-то донесёт, что кто-то проговорится. Чем дальше молчим и ждём, тем больше шанс, что нас всё равно возьмут, не за дело, так за подозрение. Так лучше уж за дело.
Сигнал пришёл на исходе второй недели, коротким условным словом через связную девушку, что торговала на станционном рынке пирожками и от которой немец не ждал ничего, кроме сдачи с покупки. И в тот же вечер Родович собрал тех немногих, кого мог собрать без риска для всего дела: шестерых путевых рабочих, двоих стрелочников, самого Барчика и ещё троих со стороны, приведённых связной девушкой, чьих имён Родович не спрашивал, потому что незнание чужого имени было лучшей защитой от чужого предательства.
— Слушайте меня внимательно, потому что повторять времени не будет, — сказал он, разложив на щербатом столе путевого барака схему станции, начерченную по памяти, без единой бумажки, что могла бы выдать замысел, если бы кто-то нашёл её раньше срока. — Станция живёт на четырёх нитках. Перекроем стрелочные переводы на всех четырёх разом, испортим так, чтобы одним ключом не отвернуть, а вдобавок подорвём водокачку, потому что без воды паровозы через час встанут сами, немец хоть все стрелки чини — толку не будет.
— А если немец пришлёт ремонтную бригаду с фронта? — спросил один из стрелочников. — Починят за сутки, и всё наше дело коту под хвост.
  
— Пусть присылает, — сказал Родович. — Бригаду с фронта — это, считай, ещё людей, которых немец с фронта снимет. Нам того и надо. Каждый солдат, каждый инженер, что немец сюда для ремонта пришлёт, — это солдат и инженер, которого не будет там, на передовой, откуда наши на нас — то есть на немца — давят второй месяц. Мы тут не просто станцию портим, мы у немца людей с фронта оттягиваем, вот в чём весь расчёт.
Барчик хмыкнул одобрительно, и остальные закивали, потому что расчёт был прост и понятен, той военной, немудрёной ясностью, какая ценится людьми дела больше всякого красноречия.