АдвокатЪ 3 (СИ)

— Тогда давай такой линии и придерживаться, — парировал я. — Возьмем факты, которые нам известны, и будем выкладывать на стол по очереди. Словно в карты играем.
— И кто сорвет банк, тот что? — Митяй снова усмехнулся, но на этот раз усмешка прозвучала более искренне. Лед между нами начал понемногу ломаться.
— А ничего, — ответил я. — Пополам поделим, да пряников купим.
Тут Митяй прыснул и покачал головой.
  
— Знаешь, я за эти два дня сто раз, наверное, представлял наш разговор, а он все равно по какому-то третьему пути пошел, — сказал он. — Не зря мы с тобой в балагане познакомились.
— Ты начнешь или я? — спросил я.
— Давай ты, — вздохнул Митяй и отвел глаза. — А то боюсь, моих козырей надолго не хватит.
— Вот и проверим, — хмыкнул я. — Про то, что Кузнецов проиграл в суде, ты уже знаешь. Но проиграл он на самом деле гораздо раньше. В карты. И подписал долговую расписку, чтобы расплатиться с которой, ему нужно было продать лавку.
— Так по закону же карточные долги не… — начал Митяй и сразу замолчал. — Расписка была не карточная, так⁈ Что-нибудь вроде «на покупку пеньки, древесины и стада коров»?
— Твоя очередь, — сказал я. — Про расписку догадался или видел уже такие?
— Видел, — хмуро отозвался Митяй. — Известное дело. Попался один хитрый жук на горячем, хотел в скобяной лавке кассу обчистить, там его и взяли. И расписку у него такую нашли. Насели, мол рассказывай, что да как. А он уперся, мол, настоящая расписка, вот вам крест, хотел стадо коров купить. Как же, стадо коров… Куда ему стадо, он угол снимает у вдовы в Рыбацкой слободе… А Герман Петрович тогда сказал, что дело ясное. Мол, в карты проигрался, вот ему и всучили расписку эту.
— А фамилия там была, часом, не Мазурин? — спросил я.
— Что еще за Мазурин? — насторожился Митяй.
— Погоди, ты еще свою карту не выложил, — хитро прищурился я. — Что за хитрый жук? Что было в расписке?
— Ты про свою расписку тоже не сказал! — огрызнулся Митяй.
— Считай, что сказал, — хмыкнул я. — Так кто был кредитором того хитрого жука? Мазурин?
— Ну, Мазурин, — согласился Митяй. — Только толку-то? Пшик это один, а не карта. Нет никакого Мазурина. В природе не существует… То есть, существует, вот только тот Мазурин должен сейчас на поселении в Сибири проживать, а вовсе не по Заволжску разгуливать.
— Откуда информация? — спросил я.
— Герман Петрович сказал, — хмыкнул Митяй. — Так, между делом. Мол, фамилия говорящая. Мазурин, мазурик. А взялись искать этого Мазурина, так не нашли никого. И жук этот наш не раскололся, где в карты играл.
— Где ваш жук играл не скажу, а Кузнецов играл в Клубе Приказчиков, — сказал я, пристально глядя в лицо Митяя.
Тот присвистнул.
— Эвона как… — покачал головой. — Значит, следующая карта опять моя, раз ты про Клуб Приказчиков сказал… Значит, Кузнецов этот твой задолжал жуликам и решил вдову обобрать, чтобы с долгом расплатиться. Получается, твоего Полотно он по башке и тюкнул?
— Может и он, а может и нет, — покачал головой я. — Ты же следователь, понимать должен, что таким делам доказательства нужны.
Мы спорили, разговаривали, раскладывали факты так и эдак. Выдвигали версии, аргументы и контраргументы. Знал Митяй действительно не особенно много, как он и предупреждал. Но живая беседа всегда помогает взглянуть на историю под другим углом. Под которым раньше в голову бы даже не пришло.
— На что им лавка, раз они в карты людей жулят? — спросил он.
— Лавка с пустыми ящиками, — напомнил я.
— Аферу какую-то планируют, не иначе, — добавил Митяй. — Сорвут куш, и по тапкам!
— Понимаешь теперь, почему я тогда в Балагане не хотел ничего говорить? — хмыкнул я.
Митяй насупился и промолчал.
— Брать их надо, — сказал он. — Только Герман Петрович мне не поверит, а у меня руки коротки.
— Придумаем что-нибудь, — сказал я. — Только надо выяснить, что за аферу они планируют, и взять их на горячем.
Расстались мы уже во вполне приятельских отношениях ближе к полуночи. Оказавшись в непроглядном мраке заволжской улицы, я решил, что визит к земскую больницу придется все же отложить на завтра. Тем более, что с неба начал накрапывать дождик.
Вернувшись домой, я зажег свечу и достал из внутреннего кармана конверт, который жег меня с самой встречи с Сычевым. Пламя свечи бросило на гладкую дорогую бумагу оранжевые блики. Помедлив несколько мгновений, я решительно сломал сургучную печать и развернул конверт.
  
Глава 2
 
'Дорогой мой брат, Аркадий Ильич!
Пишу тебе, движимая самой горячей сестринской любовью. Не удивляйся, что письмо передано через господина Сычева. Это человек прекрасной души, которому я безмерно обязана. Прошу тебя, доверяй ему, как нашему покойному батюшке — пусть земля ему будет пухом.
Не верь сплетням о моем положении. Я совершенно счастлива и свободна в своих решениях. Мой попечитель, господин Морозов, бережет меня, словно ту самую фарфоровую куклу с голубыми глазами из маменькиного шкафа. Надеюсь, ты помнишь эту куклу. Господин Морозов — тот самый друг, о котором отец всегда мечтал для нашего дома.
Я вспоминаю наши детские годы в усадьбе. Помнишь, как мы играли в английские жмурки в старой гостиной? Ты всегда прятался за огромным дубовым буфетом, что стоял у северной стены, а я тебя находила по скрипу половиц. Эти безмятежные дни научили меня главному: всегда доверять без оглядки тем, кто ведет тебя за руку.
Храни тебя Господь. Почитай господина Емельянова — он воистину наш благодетель.
Твоя сестра Анна'.
Я трижды перечитал письмо от этой незнакомой девушки, родной сестры Аркаши. Доверяй, почитай, благодетель… И не очень вроде бы уместные детские воспоминания. Фарфоровая кукла, английские жмурки, дубовый буфет в гостиной… Это больше похоже на шифр, чем на трогательные воспоминания.
И настоящий Аркаша с легкостью бы этот шифр разгадал. Например, у той куклы вовсе не голубые глаза, а карие. А в гостиной стоял не дубовый буфет, а вовсе даже книжный шкаф из красного дерева. И английские жмурки сестра всегда ненавидела, потому что темноты боялась. Или потому что отец считал игру непристойной, и слово «английский» вообще было в нашей усадьбе под запретом.
— Всегда доверять без оглядки тем, кто ведет тебя за руку… — вполголоса проговорил я. Учитывая ситуацию, в которой я получил это письмо, это либо крик о помощи, либо предостережение. Либо и то, и другое. Мне нужно попасть в нашу усадьбу, чтобы это выяснить.
Я еще раз по памяти восстановил сцену нашей встречи с Сычевым и Никифоровой.
Все эти доверительные речи, признания в приязни, неприкрытую лесть.
Цели такой демонстрации прозрачны — они хотели, чтобы я подумал, что стал для них ценным сам по себе, что они признали мои заслуги и что они готовы взять меня за руку и повести в мир роскоши и свободы из того ада, в котором находился Аркаша в последний год.
Можно допустить, что они действительно могли решить, что я могу быть им полезен. Вот только это никак не меняет главного — они хитрые и наглые мошенники. Которые обирают людей, жульничают и устраивают аферы.
И совершенно неважно при этом, какое именно отношение к Аркадию Ильичу Голеневу они при этом демонстрируют — подчеркнуто враждебное, как раньше, или льстиво-дружелюбное, как сейчас.
Нынешняя ситуация выглядит более удобной, потому что получить информацию об их будущих планах станет проще.
Но это только так кажется. На самом деле, подобное положение вещей много опаснее. И потребует от меня прямо-таки ювелирнейшей точности, чтобы в тот момент, когда вся эта компания пойдет на дно, они не потащили туда за собой как меня, так и мою сестру.
  
И прежде всего надо понять, как и почему они ее удерживают. Нам нужно встретиться и поговорить без чужих глаз и ушей. И прежде чем я придумаю, как это устроить, мне придется играть в их игру, чтобы они думали, что подобрали ко мне верный «ключик».