АдвокатЪ 3 (СИ)

В сенях пахло кислой капустой, карболкой и мокрыми валенками сторожа, которые он снял, но не убрал.
Сама канцелярия мало походила на контору с определением «дворянская». Это была комната с низким, закопченным потолком. Посередине стоял большой стол, крытый залитым чернилами и поцарапанным сукном. У стен — шкафы с картонными папками. На шкафах пыль, которую не вытирали с Рождества. Окна маленькие, забранные решетками, скорее для порядка, чем от воров. На стене — портрет государя. В общем, обычное на вид присутственное место. С привычным уже для меня запахом — сургуча, чернил и старых бумаг.
  
Единственным обитателем этой канцелярии был пожилой мужчина в отставном мундиром сюртуке с продранными локтями, прикрытыми нарукавниками из черного сатина. На вид ему под шестьдесят. Лицо желчное, сморщенное, с маленькими, но необыкновенно зоркими глазками. Он лыс, но виски украшены остатками седых волос, зачесанных набок. Он сидел за столом и с видимым раздражением просматривал какое-то прошение, шевеля губами. Перед ним стакан остывшего чая с плавающей мухой и надкусанный калач.
— Ну-с, молодой человек? Вы к кому и по какому делу? — не поднимая глаз от бумаги спросил он. Весьма брюзгливым тоном. — Ежели по векселям, то ступайте направо, здесь не банк.
— Здравствуйте, Терентий Лукич, — сказал я вежливо. — Я Аркадий Ильич Голенев. Состою под опекой господина присяжного поверенного Емельянова. Он меня к вам и направил.
Тут секретарь отложил бумагу, взгляд его стал более цепким и внимательным. Он оглядел меня с головы до ног и прищурился.
— И верно, Голенев, — сказал он, и цепкий его взгляд немного потеплел. — На батюшку вашего похожи, царствие ему небесное. Как же, как же, помню опись имения вашего. Душевно рад. Садитесь. Только, батюшка, прошу, на краешек стула, ибо он в прошлом годе на именинах у городского головы подломился, и я грешным делом летел с него затылком в лохань с фикусом. С тех пор ремонту ему не делали.
Я осторожно присел. Пожалуй, я понимаю теперь, почему Сергей Аполлонович именно меня за этой справкой отправил. Этот «старый склочник» явно хорошо относился к моему отцу
— Я по важному делу, Терентий Лукич, — продолжил я. — Сергей Аполлонович, опекун мой, полагает, что мне пора вступать в права управления. Хочет ходатайствовать о моей эмансипации. Ему нужна от вас справка, что опека шла безупречно, а имение не расстроено.
Терентий Лукич поставил локти на стол, и взгляд его снова стал холодным и колючим.
— Справку? Об образцовом управлении? — спросил он с усмешкой. — Хе-хе. Быстро же Сергей Аполлонович желает откушать. Имение-то ваше, батюшка, помнится, было лакомое: вишневый сад, две мельницы на речке да лес строевой. Как он там теперь?
Я изобразил смущение и сделал вид, что замялся.
— Признаться, я в затруднении, Терентий Лукич, — сказал я, глядя себе под ноги. — Сергей Аполлонович говорит, что это простая формальность. Что все в порядке, не о чем беспокоиться…
— Но? — Терентий Лукич хищно подался вперед. — А вы, стало быть, сомневаетесь, что там все в ажуре?
Я изобразил еще большее смущение.
— Видите ли, я отчет по имению только единожды видел, — произнес я тихо.
— Тэк-с. И вы, стало быть, желаете… как бы это помягче выразиться… покрыть опекуна? — Терентий Лукич поднялся и навис надо мной. — Взять справку о благополучии, зная, что там, возможно, червь точит сундук? Закон не дозволяет требовать с опекуна, ежели есть сомнения в его честности!
Я мысленно улыбнулся. «Старый склочник» ухватился за наживку.
— Что вы, Терентий Лукич! — воскликнул я. — Я не смею порочить Сергея Аполлоновича! Он мне как отец. Но мне же перед законом за свое имущество ответ держать. Если я сейчас, зная о… несообразностях, приму имение по описи не глядя, меня же потом и обвинят в попустительстве. Я не могу подписать вот так, вслепую.
Морщинистое лицо Терентия Лукича просияло. Он даже руками потер, предвкушая грядущий скандал.
— Святые слова! — он принялся рыться в кипе бумаг. — Именно что ответ держать. Сергей-то Аполлонович хитер, он, поди, хочет получить от вас расписку в полном удовольствии, а справку — как щит перед дворянским собранием. А ну как через год вскроется недостача? Кто крайний? Молодой наследник, то есть вы-с.
Он выхватил ветхий лист и потыкал в него пальцем.
— По закону, батюшка мой, я, как секретарь, не имею права выдавать свидетельство о благонадежности управления, ежели у меня, как у должностного лица, имеются хотя бы косвенные сведения о возможной утрате имущества. А вы мне сейчас такие сведения, как частное лицо и прямой выгодоприобретатель, устно изложили!
— Помилуйте, Терентий Лукич, я изложил только сомнения! — я изобразил испуг. — Я не хочу ссоры! Может, можно как-то… мирно?
Терентий Лукич встал в позу оскорбленного служаки, прижал руку к сердцу, но в глазах плясали черти.
— «Мирно»? Я, милостивый государь, тридцать семь лет сижу на этом стуле! — возмущенно воскликнул он. — Мой формуляр чист, как стеклышко! Я не могу «мирно». Я могу только формально, — последнее слово он выделил особенно язвительно. — Я вам этой справки не дам. И не потому, что вы просите или не просите. А потому что вы мне, как должностному лицу, сообщили о фактах, требующих проверки.
Он взял чистый лист гербовой бумаги, обмакнул перо и начал писать, приговаривая.
— «На поданное прошение воспитанника Голенева… ввиду выявления обстоятельств, ставящих под сомнение целость опекаемого имения… выдать справку о благонадежности опекуна Емельянова до проведения ревизии деятельности последнего… НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ ВОЗМОЖНЫМ». Вот так-с. И копию сего — в Губернское Присутствие.
Терентий Лукич промокнул чернила и посмотрел на меня поверх очков.
— Видите, юноша? Я вас не выдал. Я в бумаге написал «ввиду обстоятельств», а не «со слов подопечного». Я сам усмотрел. Мне долг велит. А вы теперь идите и скажите своему опекуну, что старый склочник Терентий Лукич заартачился, уперся и ревизию требует. Что вы его умоляли, а он ни в какую. Пускай Сергей Аполлонович со мной воюет. Скажете, что я старый маразматик и формалист, помешанный на законе. Ему это будет… убедительно.
— Терентий Лукич… я перед вами в долгу, — сказал я с уже вполне искренним восхищением, ничуть не играя.
— Пустое, — скривил рот в усмешке. — Я, батюшка, взяток не беру, ибо знаю, что за них на том свете особым чернильным озером грозят. Но я терпеть не могу, когда адвокатишки думают, будто законы для дураков писаны. Ступайте с Богом. Да осторожнее на лестнице, там ступенька поет похоронным басом, не пугайтесь.
Я вышел на улицу и посмотрел на часы на управе. Половина одиннадцатого. Можно даже не спешить, до «Волжского берега» всего-то минут десять неспешным шагом. Я подозвал мальчишку с кипой газет.
— Какие у тебя сегодня газеты? — спросил я.
— Свежий «Волгарь», «Ведомости» кончились уже, — шмыгнув носом, ответил мальчишка. — «Торговые записки» еще, только из типографии!
— А «Сплетник» есть? — понизив голос, спросил я.
— Алтын! — с вызовом ответил мальчишка.
— Отлично, давай, — быстро согласился я, отсчитывая три копейки.
Маленький торговец покопался в своей сумке и извлек слегка мятый номер «Заметок», обратная сторона которого была исписана чернильными заметками.
Я сунул его во внутренний карман и поспешил к гостинице.
Днем это место выглядело не таким блистательным. Волга была все еще покрыта серым нозреватым льдом, желающих прогуливаться по весенней набережной было не особенно много, так что вычурное здание смотрелось даже в какой-то степени неуместным. Я устроился сбоку, так, чтобы швейцару меня видно не было. Присел на приступочку деревянного сарая и раскрыл газету. Так, дела складские, «писчие и прочие принадлежности по сниженным ценам…», ага, вот!
  
В Заволжск прибыли…
Егор Степанович Мешков, личный почетный гражданин, представитель Товарищества Игнатьевской Мануфактуры…