АдвокатЪ 3 (СИ)

— Вы не хуже меня знаете, что этот факт можно повернуть и так, и эдак, — ответил я. — Если подать это пунктом четвертым к имеющимся трем, то моя автономия сыграет как раз-таки в пользу моей дееспособности. Доктор скажет, что здоров, городская управа подтвердит должность, а вдова протоиерея скажет, что я ответственный квартиросъемщик.
— Хм… — Сергей Аполлонович прищурился. — Определенный резон в этом есть… Но сначала я должен убедиться, что с этой квартирой все в порядке! И что это не какой-нибудь притон!
  
— Я сам собирался вас об этом попросить, — сказал я. — Поскольку я все еще под опекой, то договор с хозяйкой должен происходить под вашим патронажем. И с вашей подписью. Что будет свидетельствовать как раз о том, что я не сбежал, что никакого разлада нет. И что это наше совместное и взвешенное решение. Которое позволит мне как можно быстрее освоить науку самостоятельной жизни.
Сергей Аполлонович молчал, глядя на меня.
Будто взвешивал в голове «за» и «против» моего внезапного предложения. И этот спор настолько его захватил, что он даже забыл спросить, откуда у меня деньги на этот проект.
— Ты меня почти убедил, — сказал он после паузы.
— Спасибо, Сергей Аполлонович! — отозвался я.
— Подожди благодарить, — остановил меня Сергей Аполлонович. — Сначала я должен посмотреть, что там за жилье такое.
— Разумеется, — кивнул я.
Сергей Аполлонович снова кивнул, после чего направился в свой кабинет, наказав мне оставаться в конторе, пока не явится наш писарь.
Оставшись один, я задумчиво посмотрел на эти самые три пункта.
Медицинское освидетельствование у какого-то заезжего доктора.
Имущественная выписка из Дворянской Опеки.
И мелкая канцелярская должность.
Исполни эти три пункта, Аркадий Ильич, и к Егорию будешь свободен.
К Егорию — это получается к двадцать третьему апреля, а вовсе не когда-то через полгода, осенью.
Сергей Аполлонович торопится.
Это может означать две вещи — либо ему хочется обезопасить себя, любимого, от опасности опеки надо мной. И если вдруг я «замажусь» в каких-нибудь экстремально-политических делах, то он хочет быть ни при чем.
Возможно такое?
Да, возможно…
Но я бы поставил на другое, более для меня опасное.
Подельникам Сергея Аполлоновича я нужен дееспособным побыстрее. Сейчас, а не когда-то через полгода. В апреле. То есть, до открытия навигации.
Настоящего мотива Сергея Аполлоновича я не знал. Но это и незачем.
Потому что главное у меня уже было — обозначенное время.
«К Егорию станешь свободным человеком», — сказал Сергей Аполлонович. Значит вывести «кукловодов» на чистую воду мне нужно раньше.
Над дверью звякнул колокольчик, в контору бочком просочился наш писарь и устроился на своем месте.
— Я пойду пообедаю, — сообщил я и направился во внутренний двор.
Еще не дойдя до двери, я услышал громкие голоса всей «федькиной команды».
— … ничего мы не за вами следили, Гришка, скажи им! — возмущался Сенька.
— Тогда почему вы тоже в Рыбацкой слободе были, ежели барин отправил вас про того утоплого разузнавать? — тоже на повышенных оборотах отвечал Федька.
— А то! — запальчиво выкрикнул Сенька. — Раз были, значит надо было!
— Тебе сколько раз уже говорили, чтобы не самовольничал? — наседал Федька. — Опять ты что-то намудрил!
— Ничего я не намудрил! — огрызнулся Сенька.
— Тогда скажи, почему вы в Рыбацкой слободе оказались? — заговорил Витька Куница.
— Барину и скажу! — Сенька шмыгнул носом. — А вам докладываться не обязан!
— Подумаешь, какой секретный! — фыркнул Федька.
— Гришка, а ты чего молчишь? — снова голос Сеньки.
— Хочу и молчу… — буркнул Гришка.
— Гришка, тебе кто фингал-то поставил? — спросил Куница.
— Не твое дело, — буркнул Гришка.
Я открыл дверь и вышел во двор.
— Что за шум? — спросил я, оглядывая своих парней. Те были разгоряченные, встопорщенные, разве что не подрались. — Рановато вы явились, уже справились с заданием?
— Да! — хором отозвались все четверо, потом посмотрели друг на друга подозрительными взглядами.
— Барин, скажи честно, ты Сеньке потом шепотом указал за нами следить? — с прищуром спросил Федька.
— А с чего вдруг такие выводы? — уточнил я.
— Да потому что они по Рыбацкой слободе слонялись тоже! — ответил Федька. — А я же своими ушами слышал, как ты их про утоплого отправил разузнавать!
— Так утоплый тоже мог быть из Рыбацкой слободы, — пожал плечами я. — Давай, Гришка, рассказывай первым. Кто тебе фингал-то поставил?
Гришка насупился, шмыгнул носом и потер ладошкой наливающийся свежий синяк.
— Да вдова евоная… — буркнул он.
— Чья вдова? — уточнил я. — Утопшего?
— Ну да, — Гришка снова шмыгнул носом. — Я только спросил, здесь ли живет вдова утоплого Карманова, а она как набросится! И давай меня ухватом охаживать…
— Так, Гришка, давай-ка с начала, — остановил его я.
— А чо я? Я и так сначала, — пробурчал Гришка. — Мне на дом этого Карманова указали, а я решил, что надо проверить. А то мало ли, что болтают. Ну и спросил! А она с ухватом стояла. Бабища такая здоровая, как гренадер! «Какой он тебе утоплый, кричит, типун тебе на язык!» И вроде как не утоплый он вовсе, а в Сызрань на заработки подался с осени еще. Навигацию откроют, вернуться должен.
— А что, ежели этот утоплый — это тот бирюк и есть? Ну, которого сарай? — сделав страшные глаза, сказал Сенька.
  
Глава 8
 
— А ну притормози свою фантазию, Сенька, — сказал я. — Твоя задача была в чем?
— Нет, ну правда! — глаза Сеньки загорелись. — Барин, я честно все выспросил про этого Карманова! На Базарной про него ничего не знали, один только мужик обмолвился, что это, наверное, тот плюгавый из Рыбацкой слободы. Ну дык я туда и пошел. А там про него болтали, что, дескать, дрянь-мужик был, бестолочь, детей наплодил мал-мала меньше, а дело свое профукал. А по осени в Рыбацкую слободу приехала подвода, работников в Сызрань искать. Мол, уедешь на полгода, потом барином вернешься. Вот от и поехал.
— И кто это видел? — спросил я.
— Да все видели! — всплеснул руками Сенька. — Туда в тот раз еще трое мужиков с ним вместе завербовались, так им проводы там устроили такие, что Рыбацкая Слобода цельную неделю гудела. Пыть ведер водки выпили. Или шесть.
— И никто из тех, кто уехал, не вернулся? — уточнил я.
— Один вернулся, его сразу почти выгнали, чахлый больно, чтобы крючником работать, — сообщил Сенька. — Известное же дело, что там в Сызрани за работа в артели — в путину таскать девятипудовые тюки, потом в затоне лед ломать, чтобы баржи не раздавило, а расчет известно когда — когда Волга вскроется, и купцы живые деньги за товар получат. Зимой уедешь — расчет гнилой мукой получишь токмо. А ежели у него жена — гренадерша, так и вовсе…
— Так может он в Сызрани и утоп? — высказал свое мнение Куница.
— А как тогда его в Заволжске бы выловили? — хмыкнул Федька. — Против течения он что ли по дну шел, утоплый?
— Дак я же и говорю! — глаза Сеньки снова разгорелись. — Карманов ентот все еще в Сызрани! А тот, утоплый — это бирюк, которого сарай с лодкой!
— Интересная версия, — усмехнулся я. — Что там с мужиком, который вернулся?
— Да ничего особо, — развел руками Сенька. — Он хотел деньгу поднять в Сызрани-то, чтобы свадьбу справить, а его выгнали. И невеста его за другого пошла. Он, говорят, всю зиму пил по-черному, а сейчас вроде одумался…
— И Карманова в Сызрани видел? — уточнил я.
— Видел, — кивнул Сенька. — Еще и ругался, что, мол, Карманов этот тоже чахлый, но его оставили, а его, гляди ты, выгнали.
  
— Чахлый, говоришь… — задумчиво повторил я.
— Все говорят! — подтвердил Сенька. — Щуплый, в чем только душа держится!
«Интересно, — подумал я, вспоминая, что было написано в заключении Лебедева. — Ни единым словом доктор не написал, что он был чахлым…»