АдвокатЪ 3 (СИ)

— Мы еще не в суде, — мягко сказал я. — И я не жандарм и не пристав.
— Ах, Боже мой! — при слове «суд» Жюль побледнел еще больше. — Говорила мне маменька, что однажды мой талант сведет меня в могилу!
— Послушайте, Жюль, — понизив голос до доверительного, сказал я. — Я не из полиции, и тащить вас отсюда прямо в суд мне никакого резона нет. Я ищу настоящего виновного. Того, кто этот ваш спектакль поставил. Расскажите мне, как все было на самом деле, без уверток и кривляния, и мы придумаем как сделать так, чтобы вы действительно поехали в Петербург, а не в Сибирь.
  
— Ах, Боже мой… — повторил Жюль трагическим шепотом. — Что ж, извольте. Пятнадцатого марта был четверг, и это была катастрофа! Спектакль наш с треском провалился, публика нас буквально освистала, и… Я был в отчаянии. Но тот человек сказал… Ах нет, подождите! Он пришел с бутылочкой шампанского и попросил меня разделить с ним сей напиток. Он сказал, что я был блистателен, просто сия сцена для меня слишком тесна. Сказал, что его восхитила моя игра…
— Как выглядел этот человек? — спросил я.
— Такой, знаете, справный, но не толстый, — нахмурившись, проговорил Жюль. — Одет по столичному. И еще у него были очень пышные рыжие усы.
— Если вы его увидите, то сможете опознать? — спросил я.
— Ах, если бы… — вздохнул Жюль. — Я был буквально убит горем, и на него почти не смотрел.
— Но усы же вы заметили, — напомнил я.
— Ах, поверьте моему сценическому опыту, эти усы были поддельными, — Жюль снова вздохнул.
— Хорошо, продолжайте, — сказал я. — Справный мужчина с накладными рыжими усами.
— Ах да, — Жюль наклонил голову. — Он сказал, что я могу оказать ему одну услугу, сущую безделицу при моем актерском таланте…
Жюль рассказывал, то и дело сбиваясь на цитирование льстивых эпитетов, которыми его награждал его рыжеусый собеседник. Но в целом суть рассказа был прозрачна, как белый день. Рыжеусый попросил сыграть опознание. Когда Жюль согласился, достал из портфеля бланк гербовой бумаги для паспорта с уже проставленными печатями. Потом собственноручно его заполнил, причем по настоянию Жюля, родственника утопшего тоже должны были звать Жюль, и никак иначе. Саму процедуру опознания он описывал скупо, нервно оглядываясь и сбиваясь на шепот. Признался, что до одури боится утопленников. Ну а когда сцена закончилась, Жюль сам лично сжег этот паспорт, и они распрощались. Когда я спросил, заплатил ли ему этот рыжеусый, Жюль изобразил такое праведное возмущение, что оно даже было похоже на правду.
Что ж, некоторым людям в качестве гонорара достаточно и лести.
— Надо же, какая ирония… — с возвышенной печалью проговорил Жюль. — Такой чуткий и душевный человек оказался преступником… Ведь это после разговора с ним я принял твердое решение, когда откроется навигация, отправиться в Петербург!
— Желаю вам удачи, — произнес я, и мы вышли из гримерки обратно в бывшую трапезную.
— Благодарю вас, мсье Жюль, — отвесив вежливый поклон, сказал я. — Моя сестра будет в восторге!
— Ах, не стоит благодарности! — театрально отмахнулся Жюль. — Такова повинность любого таланта!
Когда я вернулся в контору, то застал там одного Сергея Аполлоновича, который нетерпеливо ходил от стены к стене. Даже писаря нашего не было.
— Много же времени отняли эти ваши формальности! — проворчал он, но тут же взмахнул рукой, пресекая мои возможные оправдания. — Присядь, Аркадий. Стоять столбом, когда предстоит беседа о твоей грядущей эмансипации, неуместно. В ногах правды нет, она, правда-то, на бумаге. И в протоколах.
Я послушно присел и принял очень внимательный вид.
— Я пересмотрел проект прошения, — сказал Сергей Аполлонович. — И нашел, что мы с тобой можем ускорить наше дело, если не станем дожидаться высочайшей резолюции, а будем действовать через окружной суд. Окружной суд, при благоприятном стечении обстоятельств, войдет в положение и признает за тобой полную дееспособность, несмотря на несовершеннолетие. Но… есть нюансы, которые решаются не бумагой, а ногами. Твоими ногами, голубчик.
— Я готов, Сергей Аполлонович! Мигом сделаю, что надо! — с энтузиазмом подтвердил я, и тут же мысленно себя одернул. Кажется, я заразился от этого Жюля излишней патетичностью.
— «Мигом» — это для пожарной команды, Аркаша, — строго сказал Сергей Аполлонович, подняв указательный палец. — Для нас, юристов, существует понятие «заблаговременно» и «строго по форме». Итак, изволь запоминать. Твоя задача на эту неделю — собрать то, без чего мое прошение — пустой звук.
Я взял из стопки лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу. По закону окружной суд вроде как не имел полномочий признавать мою дееспособность раньше совершеннолетия. Но это вовсе не исключает, что на местах это правило трактовалось вольно. При помощи взяток, личных договоренностей и прочих инструментов, смазывающих бюрократическую машину и заставляющих ее ехать в нужном направлении.
— Пункт первый. Ты должен немедля отправиться во Врачебную Управу, — сказал Сергей Аполлонович. — Найди там доктора Штольца, он как раз прибыл на несколько дней из Симбирска. Скажешь, что от меня. Он должен произвести освидетельствование твоего «здравого ума и крепкого телесного сложения», необходимого для управления имением. Без этого заключения Окружной суд решит, что ты по молодости лет и слабости здоровья не сможешь вести дела. Только, умоляю, не вздумай кашлять при нем. Этот немец ипохондрию на расстоянии чует.
— Освидетельствование у Штольца, — повторил я, записывая.
— Пункт второй, важнейший, — продолжил Сергей Аполлонович. — Поедешь в Дворянскую Опеку. Найдешь там секретаря, Терентия Лукича, старого склочника. Возьмешь у него выписку из протокола о том, что Опекунский Совет не имеет материальных претензий к моему управлению твоим капиталом и имуществом. Потребует магарыч — дашь целковый, но возьми расписку в получении. Без расписки не давай ни гроша.
— Целковый и расписка, — записал я. — Понял. Это все?
— Нет, это цветочки. Ягодка — пункт третий, — сказал Сергей Аполлонович. — Нужно подтверждение, что ты уже ведешь самостоятельную коммерческую или служебную деятельность. Это главный козырь для суда. Поэтому ты отправишься в Городскую Управу, к Егору Филипповичу, и подашь прошение о зачислении тебя на должность… скажем, канцелярского служителя первого разряда в губернское по крестьянским делам присутствие. Место есть, я уже справлялся. Жалованье копеечное, но запись в формуляре будет.
— Должность письмоводителя при вашей конторе суд, как я понимаю, не примет? — спросил я.
— Разумеется, нет! — хмыкнул Сергей Аполлонович. — Я же твой опекун. Для суда эта должность будет выглядеть синекурой. Ты должен продемонстрировать государственную пользу, а не праздное прожигание жизни, понимаешь ты это?
— Понимаю, — кивнул я. — Хорошо. Я выполню. Освидетельствование. Выписка. Должность. Это все три пункта?
— Три. Исполнишь их в точности, и я гарантирую, что к Егорию ты будешь вольным человеком, — произнес Сергей Аполлонович, и сделал шаг к лестнице. — Я заготовлю прошение так, что председатель суда подпишет, не читая.
— Подождите, Сергей Аполлонович, — остановил его я. В чем подвох этих его заданий, я обязательно обдумаю позднее, но этот разговор как нельзя лучше подходил для другой моей цели.
— Что еще, Аркадий? — нахмурился Сергей Аполлонович.
— Раз уж речь о моей полной самостоятельности… Я хочу просить вас о дозволении уже сейчас, — сказал я. — Я присмотрел квартиру на Малой Соборной. И хотел бы переехать туда уже сейчас.
  
— Вот как. Квартиру. На Малой Соборной… И кто же тебе ее присоветовал? Уж не твой ли дружок Никита Кочкин?
— Я навел справки сам. Тихо, пристойно, хозяйка — вдова протоиерея, — ответил я. — Я желаю начать самостоятельную жизнь, не дожидаясь формальностей.
Сергей Аполлонович вернулся обратно за стол и посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.
— Ты пойми стратегически, юноша, — сказал он. — Сейчас, за две недели до слушания, ты должен являть собой образец смирения и сыновней почтительности. Ты все еще под моей опекой. Если вдруг узнают, что отрок сбежал от опекуна на съемную квартиру, пойдут слухи: «В семье разлад, юноша вышел из повиновения». Какой суд после этого даст тебе дееспособность? Суд обожает порядок.