Календарь убийцы

Дани внутренне напряглась. Неужели Камила только что назвала ее худым плодом с худого дерева? Это обвинение было слишком хорошо знакомо Дани. Она много раз слышала его от своей тетки, которая взяла ее к себе после того, как ее мать зарезала отца. Всякий раз, когда Дани вызывала недовольство тетки – а такое случалось очень часто, – тетя Мануэла бормотала себе под нос: «Como tu madre» [7].
  
В глазах Мануэлы Дани ничем не отличалась от своей матери.
Ее мать – преступница, совершившая хладнокровное убийство.
Ее мать – женщина, которая сейчас сидела перед ней на больничной койке, схватив ее за руку.
– Попробуйте более личный подход, – предложила доктор Мафуччо, заставив Дани очнуться от воспоминаний. – Может быть, вам удастся разбить преграду.
– Мама, – обратилась к своей матери Дани. – Поговори со мной. Расскажи, почему ты хотела меня видеть.
Признанная невменяемой, Камила Вега десять лет назад не предстала перед судом по обвинению в убийстве отца Дани, а была направлена на принудительное лечение в «Бельвю». Вернувшись из школы, семнадцатилетняя Дани застала свою мать на коленях перед неподвижным телом отца, сжимающую в руке окровавленный кухонный нож. У матери, которая отличалась слабой психикой, сколько себя помнила Дани, произошло то, что психиатры называют нервным срывом.
Первое время Камила, находясь в клинике, молчала. После восьми лет лечения она наконец заговорила. В тот момент Дани находилась в командировке в горячую точку; младшая сестра Эрика позвонила ей, сообщив об этом. Как сказала Эрика, врач-психиатр спросила у нее, почему свои первые слова ее мать произнесла на архаичном английском, и она объяснила, что Камила частенько читала Библию Рейны-Валера [8] с параллельным текстом Библии короля Якова, хранившуюся в ее семье на протяжении нескольких поколений.
К сожалению, Камила произносила лишь бессвязные обрывки из Священного Писания. Как ни старались врачи, им не удавалось привязать то, что она говорила, к окружающей обстановке, и в конце концов они пришли к заключению, что ее речь лишена какого-либо смысла.
Новый прогресс наметился лишь с месяц назад. Камила начала произносить короткие осознанные фразы, длительностью не больше минуты. Ситуация изменилась вчера, когда она позвала Дани. С того самого момента, как ее поместили в психиатрическую лечебницу, Камила ни разу не изъявляла желания с кем-либо увидеться.
И вот после стольких лет первыми словами, с которыми она обратилась к своему старшему ребенку, стало оскорбление?
– Мама! – повторила Дани.
Внезапно словно щелкнул выключатель: туман в глазах у ее матери рассеялся.
– Дани… – прошептала она.
– Да, это я.
Подняв руку, Камила погладила дочь по щеке, с изумлением разглядывая ее лицо.
– Как ты выросла…
У Дани имелся миллион вопросов к своей матери, однако она молчала, не зная, как долго продлится момент ясности рассудка.
– Должна… – Казалось, Камилу унесло куда-то прочь, но затем она смогла вернуться к реальности. – Кое-что… сказать, – закончила она.
– Сказать что?
Камила снова понизила голос:
– Не я… никогда… неважно что.
Дани застыла. Ей ни в коем случае нельзя вкладывать слова матери в рот. Камила в таком психически нестабильном состоянии, что нельзя даже подсказывать ей, – и все-таки это было похоже на то, как будто она пыталась заявить о своей невиновности.
– Объясни, что ты имеешь в виду.
– Твой отец… – с мольбой в глазах произнесла Камила. – Я не… нож… он был…
– Это был кухонный нож, – сказала Дани. – И ты держала его в руке. – Ей стало плохо от болезненного выражения у матери на лице, но она неумолимо продолжала выкладывать эти проклятые факты. – Вернувшись домой, я отперла входную дверь своим ключом. Больше в квартире никого не было.
Показания Дани сыграли решающую роль в том, что ее матери предъявили обвинение в убийстве.
Камила упрямо покачала головой:
– Нашла его так… это не я.
– Но тогда кто? – не давая воли раздражению, спросила Дани.
Все тело Камилы расслабилось, взгляд стал отрешенным.
– «Просите, и дано будет вам, – пробормотала она. – Ищите, и найдете; стучите, и отворят вам» [9].
Опять строки из Библии. Почему-то, когда Камила цитировала Священное Писание, ее речь лилась без запинок. Когда же она пыталась выразить свои собственные мысли, фразы распадались на разрозненные фрагменты.
По-прежнему держа мать за руку, Дани обернулась к доктору Мафуччо:
– Это всё?
– Так долго она осознанно еще до сих пор не говорила, – сочувственно кивнула та. – Возможно, пройдет еще несколько дней, прежде чем к ней снова вернется ясность мыслей.
Выпрямившись, Дани отпустила руку матери, и та безвольно упала Камиле на колени.
– Что вы можете сказать по поводу ее заявления? – обратилась она к психиатру.
Доктор Мафуччо вздохнула:
– Порой наши пациенты переделывают и подправляют события в своей памяти, чтобы облегчить боль.
– Вы хотите сказать, у моей матери бред?
– Я хочу сказать, что определить это мы никак не сможем, – поправила ее доктор Мафуччо. – Я не могу дать вам свое профессиональное суждение.
Значит, Дани предстояло самой решить, хочет ли она копаться в прошлом, тревожа старые раны, и все это по просьбе человека, неспособного отделить вымысел от действительности.
– «Берегитесь лжепророков, – громко произнесла Камила, прерывая их спор, – которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные» [10].
 
Глава 3
 
Десятью годами раньше, 10 апреля 2014 года
Бенедикт-авеню
Касл-Хилл, Бронкс
Когда Дани вернулась из школы домой, первым намеком на что-то плохое стали жалобные причитания, доносящиеся из комнаты родителей. Вторым намеком стал запах крови. В свои семнадцать лет Дани сталкивалась с этим запахом нечасто, но он был таким неповторимым и характерным, что прочно засел у нее в сознании.
– Папа! – робко окликнула Дани, однако ответом ей явился тот же самый звук. Случилась какая-то беда.
Дани осторожно прошла из небольшой прихожей в комнату родителей.
Мать стояла на коленях, сжимая в руке окровавленный кухонный нож. На полу рядом с ней неподвижно застыл распростертый отец.
Время, судорожно вздрогнув, остановилось. Весь окружающий мир съежился, сжался до крошечного пространства непосредственно перед Дани. Девушка тщетно пыталась найти смысл в этой сцене, выходящей за рамки разумного. На лице матери застыла жуткая маска полного безумия, приправленного невыносимой болью.
Дани казалось, что ее ноги приросли к полу. Она смотрела, однако ее рассудок отказывался принимать то, что она видела. Объяснение всему этому могло быть лишь одно, вот только Дани никак не понимала, что стояло за такой кровавой жестокостью. Что заставило ее мать пырнуть своего мужа? Нож задрожал в трясущейся руке матери, и Дани, очнувшись, начала действовать. Бросив свой ранец на пол рядом с корзиной для белья, она стремительно бросилась к матери, полная решимости остановить ее, не дать снова вонзить нож в отца.
Налетев с разбега на мать, Дани повалила ее на пол. Выбитый из руки нож отлетел в сторону.
– Что ты наделала! – крикнула Дани.
Мать ничего не отвечала. Она лежала неподвижно там, где упала, сжавшись в зародышевый клубок.
  
Дани опустилась на корточки рядом с отцом. Все оказалось гораздо хуже, чем она предполагала. У отца в груди зияли четыре глубокие колотые раны. У Дани навернулись слезы, но она часто заморгала, прогоняя их. Слезы тут не помогут. Паника тоже не поможет. Собрав всю свою волю, Дани оценила ситуацию. Именно этому учил ее отец.