Плюс одна разница (СИ)

— А ты бы не мог… изредка тормозить на светофорах? — прошу я, цепляясь за дверную ручку.
— Не когда ты в таком состоянии, — отрезает он, резко вписываясь в поворот.
Боль накатывает волнами: то затихает, то вспыхивает с новой силой, заставляя сжимать зубы.
— Он что‑то тебе сделал?
— Кто? Миша? Нет. Он только принёс цветы, чтобы извиниться.
— Ты хочешь позвонить отцу ребёнка? — осторожно произносит Глеб.
  
Меня вдруг осеняет. Он думает, что я беременна от другого. И всё это время я была с ним, скрывая своё положение.
Ой, дурак!
Но теперь реакция Глеба в офисе обретает другой смысл. Ведь в его глазах я, должно быть, выгляжу настоящей лживой стервой.
— Глеб, ты всё же притормози.
— Зачем? — спрашивает, не сбавляя скорости.
— Мне нужно тебе кое‑что сказать.
— Больница уже за поворотом, скажешь потом.
Мы паркуемся у главного входа. Глеб мгновенно выходит из машины, обходит её и вновь берёт меня на руки.
— Я хочу, чтобы ты знала: ты очень дорога мне. Плевать, кто отец твоего ребёнка. Если ты позволишь мне быть рядом, я позабочусь о тебе. И о твоём малыше.
Закрываю глаза, чувствуя, как по щекам стекают слёзы.
Я знала! Знала, что он любит меня! И сможет оставить свои страхи позади ради нашего счастья.
Но почему эта противная боль должна была наступить сейчас?
Дальше всё сливается в один нескончаемый поток: меня осторожно укладывают на каталку. Вокруг ослепительный свет ламп, торопливые шаги, приглушённые голоса медсестёр и врачей.
Кто‑то что‑то спрашивает, я пытаюсь ответить, и боль вдруг отступает, словно волна, откатывающая от берега.
Но сознание почему-то меркнет, и я постепенно погружаюсь в тёмную пустоту. Нет! Засыпать нельзя!
Я не хочу терять связь с реальностью.
Мне ещё никогда в жизни не было так страшно.
Но усталость накрывает с головой, унося в мир снов.
Когда я просыпаюсь и медленно приоткрываю глаза, первое, что замечаю, — мягкий утренний свет, льющийся в окно.
Странно, но… меня не тошнит.
Ни капли.
Ни малейшего позыва.
На мгновение я даже не верю себе, настолько привыкла к этому постоянному спутнику последних недель.
Оглядываюсь: я в палате.
Рядом, в кресле, спит Глеб. Его голова опущена, лицо расслаблено, но даже во сне в чертах читается напряжение.
Сердце сжимается от нежности и тревоги одновременно.
Осторожно провожу рукой по животу. Да, точно, тошнота исчезла. Но вместо облегчения приходит ледяной страх, сковывающий изнутри.
Если нет тошноты… что это значит? Мысли мечутся, рисуя самые страшные картины.
— Глеб!
Парень мгновенно реагирует. Резко подрывается, сон как рукой сняло.
— Есения! — он берёт мою руку в свою и сжимает пальцы крепко-крепко. — Ты как? Что чувствуешь?
— Что со мной?
— Только не нервничай. Тебе нельзя волноваться.
— Глеб! Говори!
— У меня есть хорошая новость и плохая.
Нет!
Мотаю головой.
Только не это…
  
Глава 29.
 
Глава 29.
Эмоции захлёстывают меня волной, и я начинаю плакать.
Не тихо и сдержанно, а истерично, навзрыд, будто внутри прорвало плотину, которую я годами удерживала изо всех сил.
Мне так страшно…
Так невыносимо больно от мысли, что я потеряла своих малышей. Тоска разъедает изнутри, словно кто‑то вырвал сердце, оставив в груди зияющую, кровоточащую дыру.
— Иди ко мне, — Глеб садится рядом, притягивая меня к себе.
Я тут же прижимаюсь к его плечу, и слёзы безостановочно текут, пропитывая ткань рубашки. Он гладит меня по волосам, позволяя выплакаться.
— Тебе не стоит так волноваться в твоём положении.
Эти слова действуют как холодный душ. Я резко затихаю, шмыгаю носом и поднимаю голову, всматриваясь в его лицо.
— В каком положении?
— Ты беременна!
— Так… я беременна?
Глеб заторможенно моргает, явно не ожидая такого вопроса.
— Только не говори, что ты потеряла память, пока была в отключке.
— Глеб!
— Если помнишь моё имя, то всё не так плохо, — он пытается пошутить, но тут же замечает мой строгий взгляд и сдаётся: — Ладно‑ладно.
— Скажи уже, что со мной!
— Врачи говорят, что у тебя был сильный стресс, и на его фоне давление поднялось. Ну, у женщин в возрасте такое бывает…
Я резко толкаю его локтем в грудь.
— И у беременных женщин тоже!
Парень поднимает руки в примиряющем жесте.
— То есть всё хорошо? Тогда зачем ты сказал, что у тебя есть плохая новость?
— Потому что она у меня действительно есть.
— Господи, какая… — у меня перехватывает дыхание.
— Я решил отстранить тебя от работы, чтобы ты не подвергалась дополнительному стрессу.
Прежде чем я успеваю что‑то сказать, он добавляет:
— А хорошая новость — ты будешь получать зарплату в полном объёме.
Я выдыхаю. Долго, медленно, словно выпускаю из себя весь накопленный страх.
В груди становится легче, будто тяжёлый камень, давивший на сердце, наконец рассыпается в пыль.
Глеб проводит рукой по моим волосам и тихо говорит:
— Всё будет хорошо. Обещаю. А самое главное — я буду рядом. Поверь мне, я не понаслышке знаю, какой дерьмовой может быть жизнь, когда все, кого ты любишь, от тебя отворачиваются.
Опускаю взгляд, чувствуя, как в груди сжимается комок эмоций.
— Я знаю, через что ты прошёл. Твой отец рассказал мне. Поэтому я и боялась говорить тебе о своей беременности. Не была уверена, захочешь ли ты быть отцом. А потом ты сам сказал…
— Забудь о том, что я сказал. Это уже не имеет значения. Если ты мне позволишь, я буду отцом твоего ребёнка.
— Моего ребёнка? — я запинаюсь и вдруг осознаю: ой, точно! Я же до сих пор ему не сказала.
Глубоко вдыхаю, собираясь с духом.
— Как насчёт того, чтобы стать отцом… своего ребёнка?
— Я приму его как своего.
— Глеб, ты не понял, я беременна от тебя. Помнишь, как мы познакомились и чем всё закончилось? Точнее, ты спросил, предохранялась ли я той ночью. Но я не хотела тебе врать. Я просто раньше принимала таблетки, а потом перестала. И у меня долго никого не было.
Глеб резко поднимается с кровати, проводит пальцами по волосам, будто пытаясь уложить в голове услышанное.
— Стоп! Ты хочешь сказать, что этот ребёнок… мой? Мой?
— Да, твой!
— Погоди, — поднимает палец вверх, — я на минуту.
Он выходит в коридор. Через мгновение звучит глухой удар о стену.
Я замираю, прислушиваясь. Что там происходит?
Через несколько секунд Глеб возвращается. Лицо его искажено странной смесью эмоций, но в глазах уже светится робкая, несмелая улыбка.
— Так, значит, я стану отцом! У меня будет ребёнок?
Теперь уже и я начинаю улыбаться, глядя на его мальчишескую радость.
— Два.
— Что два?
— У тебя будет два ребёнка.
Он оглядывается по сторонам, будто потерял что‑то и пытается найти.
— Откуда два? — уточняет настороженно.
— У нас будут близнецы.
— Близнецы?!
И снова — стремительный рывок в коридор. Снова удар кулаком о стену. Потом женский голос из‑за двери:
— Мужчина, вы в порядке?
— В полном, — отвечает ей Глеб. — Я буду отцом. Двух детей. Представляете?
— Угу, — бурчит женщина. — Поздравляю.
Глеб возвращается в палату, изо всех сил сдерживая улыбку, но она всё равно пробивается в уголках глаз, в едва заметной дрожи губ. Даже в том, как он чуть не спотыкается о ножку кровати, будто сам не свой.
— Есения, — парень садится рядом, — я задам тебе только один вопрос, на который ты должна ответить «да».
Я невольно улыбаюсь — не могу удержаться.
— Что, если я скажу «нет»?
— Тогда я задам его ещё раз. И ещё. И ещё. Пока не услышу положительный ответ.
  
В этом «пока» отражается вся его упрямая, бескомпромиссная сущность. Вся та сила, которую я когда‑то боялась, а теперь принимаю.