Троесолнца

— Я хочу вот это тебе подарить! Это очень необычное кольцо! Оно стало для меня знаковым! Ты знаешь, оно с кентавром! — она сняла перчатки, и я аккуратно положил его в её нежные розовые ладони.
— Как удивительно! Надо же!
— Его не надо носить! Ты его храни и береги, а вот это можешь носить, — сказав так, преподнёс ей колье с сапфирами, самое лучшее, которое нашёл в нашем городе. (Наконец-то я мог подарить Васильку что-то достойное! Кажется, мне стало 14!)
  
Василиса очень удивилась, долго отказывалась, но потом приняла.
— Ты бы знала, сколько всего ты для меня сделала! Скольким я тебе обязан! — заливался и ликовал я.
Однако она как будто погружалась в себя. Лицо её, точёное, казалось хмурым, сосредоточенным.
— Бажен, пожалуйста! — вдруг перебила она. — Перестань!
Я вопросительно посмотрел на неё.
— Пойдём. Не могу стоять. Холодно. — Она нырнула носом в шарф и пошла.
Я за ней. Шли мы молча. Дошли до Университетской набережной. До сфинксов. Там она встала ко мне спиной и с упрёком воскликнула:
— Если бы всё было, как ты говорил, Бажен! — И с горечью тихо продолжила: — И ведь я тебя по-настоящему любила! Верила, ждала… А ты? Ну, вот скажи мне, — она повернула ко мне красивое, холодное, как Нева, лицо, — так ты полюбил? Кого-нибудь?
Я весь съёжился.
— Ну, вот тебя в детстве.
Она ухмыльнулась. И вид у неё сделался такой странный. Немного надменный. То ли презирающий. Я стал бояться, что она швырнёт кольцо с кентавром в воду (мы как раз стояли у ступеней, ведущих к реке). И судя по тому, как она молчала, как потом отвернулась на меня и смотрела на реку, вдаль, где она впадает в небо, где она гневается, идёт волнами, хлещет, плещет, ревёт, гудит, где из неё вылетают какие-то жуткие зеленоватые горгульи — она это могла!!! Мне хотелось схватить её за руки, только чтоб она не бросила его. Пусть швыряет сапфиры! Пусть меня скинет! Но только не кольцо, которое… Нет, неважно. Но я отважно положил руки по швам и ждал, как будто сейчас, под этими дикими чёрными тучами, в этой гневной водно-воздушной пучине, рядом со сфинксом, хитрой азиатской мордой, творилась моя грядущая художественная судьба. У меня уже почти замирало сердце. Я накинул капюшон. Залез наверх и сел на статую задницей. Подбородок у сфинкса был отбит (это позже его починили).
Она достала мои подарки из сумочки. Протянула.
— Давай ты это всё подаришь тому, кого любишь… Кажется, так будет честнее.
— Нет, ты что! Пожалуйста! — спрыгнул я. — Василис!
— Ну, так вот а мне очень жалко, что не сложилось, — очень тихо она приблизилась и робко продолжила: — Ведь я и до сих пор люблю тебя, Бажен… знаешь…
Отслоилось десять слоёв кожуры.
— Но это, конечно, не значит… Я не предам Андрея! Пожалуйста, больше не появляйся! Прощай! — с жаром протараторила она, как будто ужаснулась, устыдилась того, что сказала. Скрыв за волосами глаза, в которых стояли слёзы, быстрым неровным шагом, перемежающимся с небольшими взволнованными перебежками, она ринулась к Благовещенскому мосту.
А я, чёртов триумфатор, сел снова задницей на сфинкса. И горестно, и сладко, и даже жутко мне становилось — эти ощущения неслись, как её серая фигура по Благовещенскому мосту. А я стал переживанием, переменчивым, чувственным… Homo reecto… Однако любить умел едва ли сильнее того куска сиенита, на который водрузил свою *** и который уже многие тысячелетия числится прекрасным сфинксом.
Что произошло после? Поклявшись ей не звонить и прогнав прочь все сладострастные помыслы (которые залетали в мою блудную голову), я всё же решил задержаться на несколько дней в Петербурге. Просто побыть там. Также мне хотелось исполнить несколько эскизов. Как раз с Галерной. С улицы наизнанку. А также запечатлеть остров Новая Голландия и одну крохотную безымянную кальянную, которая затерялась во дворах-колодцах и найти которую можно только с проводником. Во времена перестройки она являлась опиумокурильней, что не стёрлось полностью с её облика. Внутри, в низеньком помещении с единственным окном, завешенным ковром, несмотря на расслабляющие клубы дыма, до сих пор стоит дух риска, рока, обвала. И что-то в её размере и виде есть от Средневековья — если я не на виду, мал, тускл, сир, потерян, у меня есть шанс жить. А жить — это ютиться, прижиматься и дрожать… Там всего три диванчика, которые стоят друг к другу плотно, как безумные домишки Арля. На металлической чёрной дверце (чтобы войти в неё, надо нагнуться) звонок и домофон. Вряд ли вам удастся эту дверь найти, хотя и находится она во внутренних дворах самого Невского проспекта. Однако, уверен, в своих поисках вы натолкнётесь на что-то примечательное, так как в этих дворах поистине бездонный мир. И всюду там лестницы, ходы, коридоры, порталы, галереи, двери, лазы, канатные верёвки, висячие мосты, дыры — в иные Овидиевы слои и сны. А о кальянной мне рассказал старьёвщик, живущий в нашем городе и знающий безмерно много. Он мне оставил номер того конвоира (сложно его назвать кальянщиком или официантом), который мог меня встретить и проводить.
На следующий день вовсю хлестал дождь. Вышедши из филиала Русского музея и насытившись искусством, я направился туда. У меня были с собой карандаш и листы. Хотя писать не хотелось. Не знаю, зачем я туда шёл. Я позвонил по указанному номеру, но встретить меня отказались из-за того, что «есть посетители» (они там бывали редко, так как и мест для них, как понимаете, дорогой читатель, не наличествовало). Маршрут мне объяснили вплоть до каждой рекламки «Виагра задаром» и столба, но всё равно пришлось поплутать, а также промокнуть до нижнего белья. Купив ещё один сухой альбом, замотав его в десять пакетов, я всё же решил туда дойти. Дверь. Маленькая чёрная, как будто подвальная. Домофон. Кнопка. Нажал.
— Добрый день, к сожалению, у нас нет свободных столов, — сказал работник-конвоир, заслоняясь рукой от хлещущего дождя, который залетал вихрем мелких и крупных брызг в крохотное натопленное заведение и, казалось, нёс с собой всё лихоимство и безумие улицы.
— А можно я постою вот тут? Дождь пережду немного. Может, стоя чай или стопку выпью, — попросил я, чтобы более не мокнуть и увидеть, о чём говорил старьёвщик.
Я сделал шаг. Стряхнул как можно аккуратнее (иначе по причине тесноты были бы забрызганы окружающие) мокрую шевелюру и поднял голову.
— Нашёлся, кажется, стол…
Тут стояло ровно три стола. За одним из них сидела Василиса. Точнее, она, развалившись на диване, выпускала клубы из носа и рта и смотрела, запрокинув голову на спинку дивана, наверх, кажется, не замечая ничего, что творилось вокруг неё (хотя там не происходило ничего интересного, если не считать перемещения лысой египетской кошки и беседы двух мужчин).
— Василис, — произнёс я виновато и взволнованно, присаживаясь на диван.
Очень медленно она перевела ошалелый взгляд в сторону, но не на меня.
— Я не понял, что ты тут куришь! Эй! — но места было очень-очень-очень мало. Нет, его вообще не было! Я орал, считайте, в уши мужикам. Все четыре человека, находившиеся в кальянной, кроме Василисы, на меня тут же ополчились. Но я не мог успокоиться! Она в неадеквате сидела передо мной! От вида Василисы, от её чёрно-голубых затуманенных глаз исходило нечто жуткое. Стекло, а не глаза! Кукла!
— У нас здесь свои правила, понимаете. Пройдёмте! — тут же дотянулся до меня конвоир.
— Василиса! — потормошил я её в отчаянии.
— А маленькие юбочки для девочек, — спокойно произнесла она, устремляя на меня полоумные, без проблеска рассудка, но всё ещё прекрасные глаза. Жуткие кукольные глаза.
  
— Пройдёмте!
— Мы вам поможем, — встали два мужика, желая помочь конвоиру меня выставить.
— Нет! — выдрался я. — Я уйду с девушкой! Василиса!
— У нас тут не шумят! — схватил меня за руку конвоир.
Девушка, сидевшая за третьим столиком, встала и ушла.
— Приедет водитель, — произнесла Василиса и снова стала затягиваться, обращая блеск бессмысленных глаз куда-то мимо бессмысленных завихрений дыма.