Троесолнца

— Нет, у него же какая-то там крутая мадам, — попытался заступиться Рубанов, но сделал это так коряво, что вышло ещё хуже.
— Вечный девственник, — чокнулся я со всеми, пытаясь поскорее занять их рты.
Благо мы не могли рассиживаться долго, нужно было успеть на автобусе вернуться в город. А там, вдали от лесного гнуса, мы планировали продолжить сабантуй.
Они продолжали перебиваться на спор о материализме и летающих душах, а я впервые за долгий период пил с удовольствием, предчувствуя, как во мне просыпается нечто живое. Да, меня по-прежнему не было (как не было и моих друзей), и одновременно мы все были. Особенно эта дихотомия осветилась достоверностью, когда мы в четыре глотки, несмотря на стуки по батарее, подававшиеся сверху, запели «Звезду по имени Солнце». И тогда, честное слово, мы сами были красотой, не потому что мы, именно вот эти, а потому что Мы, разбросанные искорки единого пламени!.. А моё я, отколовшееся от чего-то большего, в ритмах Цоя растворялось, поддаваясь дисперсности, а потом по воле центробежной силы снова возвращалось в себя — я был элементом движения. Мы все вчетвером были движением, как некогда небо, которое я увидел. И как и небо, мы были хмельны и беспредельно свободны!!!
  
И пусть душу мы получаем не как бремя, что заключит нас навечно в рай или ад, а как школу, способную вывести в университеты, где, быть может, мы подтвердим своё право на индивидуальное бытие, — приключения сознания удивительнейшие из всего возможного. Экшен в чистом проявлении. Надо признать, что Мареев мне здорово помог: опять искать, опять находиться точкой в космосе, да при этом взяться за кисти… Осанна! Я хотел заслужить право на душу! Но вот вопрос — как?!
Неудивительно, что на следующий день, часов так около двух пополудни, в ресторан, где я работал (в отсутствие заказов мне приходилось перебиваться разными заработками), зашла Влада. Не знаю, хотела ли она пообедать или встретиться с кем-то, но уверен, что в этой взаимосвязи моего недавнего «выздоровления» с её появлением не обошлось без закономерности. Иными словами, это вовсе не случайность, а закон. Конечно, существует несколько принципиально разных гипотез. Было ли это искушением, что посылается всякому, кто ставит себе какую-нибудь чистую цель? Явилось ли это подтверждением существования единого энергоинформационного поля, которое расширилось сведением о трансформациях во мне? Или она стала тем сосудом жизни, тем земным благом, что надо испытать, чтобы не отвергать так рьяно наслаждения (будучи прирождённым противником гедонизма, я к данному заявлению скептичен)? Я был в жизни счастлив. Может быть, как никто. При этом ещё раз повторю — в басни с земными благами не верю. Отчасти из-за того, что сам не умею соблюдать технику безопасности в отношении земных благ и сразу превращаюсь в свинью.
Скорее всего, она услышала, что я работаю в ресторане, и специально пришла: слишком наигранно выглядел её вздох, когда она чуть не выронила свою сумочку, слишком картинно она завесилась волнами волос. But nobody knows. А если она специально пришла, то зачем: чтоб использовать меня и переехать за границу или чтобы вернуть меня? Последнее отметаю напрочь, остаётся только первое — но и оно неправда. Увы! Правда, вечно мечущаяся между противоположностями, её составляющими, всегда сложнее.
На следующий вечер мы были уже в номере люкс. Зачем и почему, когда у меня есть прекрасный чердак? Потому что она сказала, что ей нравится, «когда красиво». Мне тоже, поэтому я решил, что как-нибудь выкручусь, хотя на тот момент меня уже уволили из ресторана (чтобы уйти с ней, я разругался со всеми и вся). Подумаешь, оказался без работы! Зато у меня был земной сосуд, полный… Чем же он был полон?!
Влажные, ворсистые мои лапы (она решила в тот вечер меня называть «ягуаром»), мои изголодавшиеся лапы путешествовали по белым сатиновым впадинам и холмам. «Кошечка упрямится», — прохрипел я (всё ещё простуженный), диссонируя с атмосферой романтики. Свечи-таблетки качались в прозрачных чашах, наполняли воду бликами и волнением, блестело и улыбалось зеркало в раме, напоминая солнце Пиросмани, и люстра спадала тонкими стеклянными нитями до пола, на котором чернели лепестки.
— Я хотела, чтоб было красиво, — чуть отползая от меня, повторила Влада.
— Но ведь уже достаточно красиво, — возмутился я (сколько всего я уже замутил с этими свечами).
Но мой тон разбивал чувство красоты, как китайскую вазу, и я сам, алчный до красоты, рассердился. Ведь я уже, получается, напортил. Стало жалко усилий.
— Нет, — отбрыкнулась Влада и, сверкнув глазами, гневно и страдальчески уставилась в чаши, в которых так спокойно волновался свет.
— Что тебе ещё надо?
Она встала, достала из кармана брошенного пиджака пачку сигарет, закурила.
— Не знаю. Извини.
Влада смотрела на дым. Я смотрел на неё и на воду. Ей было приятнее смотреть на дым. Дым сомневающийся, переменчивый… Он может разделить с тобой переживание, изменить его, вода же его только смоет. Запах никотина бил в нос и до глубин прожигал то, что было возбуждено.
— Я бы тебе сказал, что ты… — дальше мне хотелось сказать «ебёшь мне мозг», потому что злился, что она вредничает, а значит, не так соскучилась по мне. Тогда я не понимал, зачем ей я, но я сдержал раздражение и добавил с улыбкой: — Взрываешь мне мозг.
Он была красива, как ненастоящая. Ужасающе красива. Я даже боялся, что по причине её излишней красоты у меня что-то не сработает. Вдруг мой мозг решит, что она богиня?.. Надо признать, она — первая по-настоящему красивая женщина в моей жизни. Я не любил красивых женщин, я любил тех, кому мог добавлять красоту своими глазами, — милых. Ей же нечего добавить. Даже более — я временами ненавидел красивых женщин, в них концентрировался яд. Поэтому красота Влады, её идеальная грудь, округлые бёдра, длинные ноги и длинные, как у египетской царицы, глаза были тем, что вызывало во мне некое отторжение, несмотря на неистовое вожделение.
— Я его не тебе, а себе… — ответила она и продолжила с некоторой тревогой, как будто этот дым её пугал или из него на неё смотрели лица, которые она видела, но о которых сказать мне не могла, — я не могу поймать ту красоту, о которой говорю… её здесь нет… быть может, чуточку в дыме от сигареты.
Я зло поперхнулся, выхватил у неё сигарету и сказал: «Тогда я буду курить, а ты смотри на меня и будь сверху».
«Может, она опять кому-то изменяет со мной? Отчего она так сомневается?! Отчего нервничает?» — гадал я и курил, стараясь не кашлять.
Она полежала, посмотрела, потом внезапно впилась в шею и оказалась на мне. Стало не до дыма, и дым был, в сущности, противен. Она два раза достигала пика, но когда открывала глаза, в них стояли слёзы. Тени растекались по векам. Отчего? Такой душевный надрыв ей бы не удалось ни сыграть, ни спрятать, он носился по нашему люксу и ещё более обострял ситуацию. Надрыв перешёл и ко мне. Казалось, мы, как ласточки перед грозой, мечемся, крыльями задеваем электропровода, а снизу в нас целится ружьё. Сверху падают сети. После всего я хотел её прижать к себе и в то же время оттолкнуть, плюнув ей в лицо.
А от переизбытка чувств, эмоций и интересных, неожиданных мыслей слегка кружилась голова, как будто реальность распадалась на несколько безумно красивых пластов, в каждом из которых шла жизнь. Жизнь шла. Шла-шла-шла она. Так же красиво, как вился серый сигаретный дым, так же божественно, как двигалась в измятых простынях женщина, истомлённая желанием и негой. Одновременно во всех пластах шло преобразование, постоянное движение, и я вдруг уловил, что красота не в самих картинах: нет, они (я почувствовал) могли быть даже отвратительны, даже ужасны, омерзительны, — но при этом везде царствовала красота! Как так?! Как? Это выбивало почву из-под ног, заставляло злиться, не верить собственному восприятию и здравию ума. И тут ко мне пробилась идея: ведь красота не в разворачивающихся передо мной картинах, а она в самом волнении, в самом процессе превращения одного в другое. Это похоже на оккультный круг, который одновременно с движением и превращением может быть статичен, одновременно с уродством и красив.