Троесолнца

Серый свет становился пышнее и легче, я явно приближался к открытой местности и вскоре выбрался на луг, который до этого, конечно, не проходил. Лужок лежал неровным овалом под закупоренным небом, которое и хотело разлиться дождём, но пока не могло. Настаивалось. Мне осточертело плутать, а расслабиться и наслаждаться я не мог. Всё-таки приехал работать, а не прохлаждаться. Сев прямо на землю, я облокотился о дерево и бессмысленно уставился в небо. Но за бессмыслием прилетели и рефлексии. «Нам рефлекторно становится боязно без сети. Глупость. В огромном лесу как замурованный в бочке», — текли мысли.
  
«Хгш-хрш-хрш», — вдруг послышался звук. Опять, что ли, лось? Я снова заорал, не желая даже видеть какого-либо зверя, который подчёркивал бы невыгодность моего положения и хрупкость человеческого существования в принципе.
«А-а-а!!!» — заорал мне голос в ответ.
«Э-э-эй. Я ту-у-у-т», — подскочил, не веря ушам.
«Бажен!» — на полянке показался Федосон с блестящими и добрыми, как у бурёнки, глазами и ошалевшим от удивления лицом. Он быстро шёл навстречу, эмоционально жестикулируя руками и, наконец, распростёрши их как для объятия. Хотя, когда он подошёл ближе, руки его стали менее свободно носиться по воздуху и скупо легли по бокам. Однако рот продолжал изумляться: «Ну и ну! Вот ты даёшь! Не-не, не я, а ты!»
— Федосон?! Да не может быть! Не может быть! — махал в ответ я.
Может, я съел галлюциногенный гриб и мне мерещится Синёв? Но Федя был более чем достоверен. И эта его достоверность среди пасмурной полянки где-то в середине леса смущала более всего. Именно она и хранила некое сюрреалистическое зёрнышко правды и абсурда.
— Где ты шатался?
— Я тебя шёл искать!
— А я потерялся!
— И я!
— Чёртов лес!
— За нос, гад, водит!
— Так ты вешаться ходил? — ляпнул глупо я, не подобрав слова.
Синёв при этом вопросе выпучился, а потом рассмеялся.
— Ты чё, нет, конечно.
И в то время как я волновался по части его самоубийства и того, как мы могли встретиться в лесу, он — как нам искать дорогу.
— Ну ведь такого не бывает. Это всё равно что идти по Антарктиде и вдруг встретить школьного товарища на какой-нибудь льдине, — удивлялся я, подумав, что вся жизнь отчего-то состоит из подобных ситуаций. — Ладно, пойдём. Может, вдвоём дорогу найдём.
Обсудив, кто как шёл до этого и что видел по пути, мы выбрали направление и двинулись вперёд. Федя ещё продолжал болтать, смеяться над моим вопросом, а я, наоборот, насупился.
— М-да, теперь понятно, почему ты потерялся. Надо было Санька за мной послать. Ты же в прострации ходишь! — возмутился Федя, поняв, что его никто не слушает.
— Да слушаю, слушаю, — отбрыкнулся я и тут же вернулся к своей теме: — Ты вот скажи. Как бы это сказать. Ну, в общем, какой-то это всё сюр, да? Встретиться посреди леса на какой-то поляне…
— Да, реально, — подтвердил Синёв, почему-то с опаской глянув на меня, как будто боясь заразиться моей прострацией.
— Вот в подобном и вся суть этого направления — объяснить, продемонстрировать пограничные состояния, а ты всё время критиковал его.
— Ну, то, что мы здесь встретились, никоим образом не возвышает в моих глазах сюр. При чём здесь он? Я считаю его вредным, а его представителей — гонцами за эпатажем, — отмахнулся Синёв, интонационно закруглив тему и показав всем лицом, что надо по лесу идти, глядеть в оба, а не ерундой маяться.
— Мне бы разобраться, — буркнул я себе под нос, следуя покорно за Федосоном.
Меня точило изнутри странное пограничное ощущение, которому сложно подобрать описание в словах, хотя в картинах сюр — с ходу. Я чувствовал себя не столько во сне, сколько в контролируемом сне, закономерность которого вот-вот уясню. Но закономерность ускользала, я терял ниточку познания открывающихся пространств. И меня жутко томила мысль, что вся-вся, ёшкин дрын, ведь вся жизнь — случайная встреча в невозможных местах. Стечение обстоятельств. Волосинка из бороды бога. Горох из-под колен недоросля-пророка.
— Ты загоняешься, — снисходительно похлопал меня по плечу Синёв, как будто прочитав мысли.
— Давай иди, — брякнул я, не желая поощрять его снисходительный тон.
Вскоре мы нашли пойму реки, а по ней вышли на Угор к разбушевавшимся друзьям. Все окоченели, проголодались, переругались и, забросив мольберты, сели греться у разведённого Мареевым костра, пить, есть тушёнку и перемалывать произошедшее.
— Он бы из лесу так и не вышел, если бы я его не нашёл, — хвастал подвыпивший Федя, — так бы и сидел на лужайке, о сюрреализме думу думал.
— Да, Нежин у нас ещё тот дервиш, но ты сам, Федосон, недалеко ушёл.
— Я просто гулял и грибы собирал. Вон скока принёс. И, между прочим, ни разу не терялся, а что до дервишества, как ты говоришь, то это мой хлеб, как иначе писать картины? — обидевшись, отнекивался тот.
— Пока вы тут гуляете, на мне всё хозяйство. Костёр, тушёнка на вас всех, спички охотничьи, у меня там в рюкзаке целый лагерь. А из вас кто-то что-то взял? Только кисточки? И как можно быть такими неорганизованными! Один ветер в голове! — седлал излюбленного коня Мареев.
— Да, Марюша, ты у нас гений места, а ещё хозяйства! — сказал Федя.
Разомлевший Костик, не уловив иронии, перестал сетовать на меня и Федосона за витания в облаках и на том решил вынуть нас из опалы:
— Кстати, очень неплохая ягодка, Бажен, недаром ты её так прорисовывал, — и затем к Феде: — На ещё тушёночки, вкусная.
— Спасибо. — Синёв взял ещё банку.
— Пожалуйста, Федосончик, но всё равно поражаюсь, как можно собирать грибы и потеряться. В этом весь ты, не от мира сего, — жуя тушёнку и пододвигаясь ближе в костру, говорил Мареев, освещаемый огнём и от этого напоминающий ненца в яранге.
— По сравнению с Баженом я ещё от мира сего, — снова оскорбился Федя.
— Не, ну этот вообще, зна-а-атный, — причмокнул Костик.
— Кость, ну ты так тоже не хвастай материалистичностью, а то у тебя так и кисти задеревенеют, — рассудил Санёк Рубанов, копоша веткой золу.
— Странные у вас обо мне стереотипы. Вон Бажен спросил, не вешаться ли я собрался, — с претензией рассказал Федя.
Мареев и Рубанов прыснули смехом. Рубанов характерно загигикал, захлопал себя, так, что и мы подключились.
— Федосон, извини! Чтобы вытащить этого домоседа, мне пришлось сказать, что ты вешаться собрался. И то, падла, не хотел!
— Правда не хотел? — оскорбился Синёв.
Рубанов был явно в курсе.
— Так, а с Люсей всё хорошо? — серьёзно спросил я.
— Да всё с ней хорошо, — развел руками Федя и повернулся с кулаком к Марееву, — хотя бы Люську не трогал!
— И ведь ты как специально в лесу заблудился! — пытался выговорить зардевшийся в смехе Костик.
— Я не заблудился, а грибы собирал. И между прочим, летающая душа — это прекрасно, хуже, чем та, что ходит по земле, — с намёком ответил он.
— Ну, — успокоился тут же Мареев, — у меня тоже душа летает. Иначе бы я не вытаскивал Бажена.
— Но и так мою не доставал…
— А кто её достаёт? Я говорю «летающая душа», я разве сказал, что это плохо?
— Да, ты постоянно меня этим подкалываешь.
— Ну потому что ты — ранимая летающая душа.
— Ну а ты полети со мной!
— Не ссы, Федя! Я тоже летаю.
— Сейчас ты жуёшь тушёнку.
Ярлыки были пережёваны, все роли разделены, как в игре ток-а-ток, оставалось только чавкать и бросать каучуковый мяч. И они чавкали и бросали мяч. Меня это снова отвратило. Но на этот раз я попытался расслабиться и забавляться, в конечном итоге оказалось, что весь этот сыр-бор Костик организовал, чтоб вытащить меня.
  
— Бажен опять улетел, смотрите, сейчас прям с рюмкой замедитирует, — принялись они за меня.
— Давайте сменим пластинку, а? Поговорим о чём-то дельном. У кого какие идеи появились за последнее время? — спросил я.
— Как Ирочка? — сказал Мареев, косясь на Рубанова.
— Да, давайте. Бажен, ты снова стал девственником? — подхватил Федя, которому не хотелось быть «ранимой душой».