Остановиться, оглянуться…

— Но я же читала твои фельетоны.
Я удивился:
— Ты читаешь газеты?
Она улыбнулась:
— Конечно.
— «Пионерскую правду»?
Она снова улыбнулась:
— Нет.
— А зачем?
— Мне интересно.
И, чуть помолчав, сказала застенчиво:
— Знаешь, как я тебе завидую! По–моему, это самая интересная работа.
Я засмеялся.
Она спросила:
— Почему ты смеешься? Она ведь, правда, самая романтичная.
  
Я ответил:
— Фельетонист? Да — не считая ассенизатора.
Она промолчала. Наверное, «ассенизатор» было для нее словом ругательным.
Мы дошли до перекрестка, и я остановился. Светлана спросила:
— Разве ты здесь живешь?
Я сказал, что живу дальше, но что наша улица ночью слишком темна для хороших девочек. Она, по–моему, немного огорчилась, но ничего не возразила — слишком сильна была привычка слушаться взрослых.
Мы подождали минут пять. Я посадил ее в первый же автобус и крикнул вслед:
— Ну, будь! Сашке привет!
В переулках и на нашей улице было совсем пусто — ничего живого, кроме моих шагов.
Звук их был ровный и немного грустный. А может, просто так казалось, потому что и самому мне было ровно и немного грустно. В общем, это здорово было, что все так решилось, что приятно пройтись с этой девочкой ночью по Москве и что больше мне от нее ничего не надо. Как любит говорить Д. Петров и еще миллион человек, «в этом что–то есть».
И если я встречу ее завтра–послезавтра, все будет точно так же: ровно, приятно и немного грустно. А в общем, здорово! Лучшие отношения между людьми — бессмысленные и бесцельные…
Завтра–послезавтра я ее не встретил — завертелись колеса очередной командировки. Была она не дальняя, но долгая, с пересадками, ожиданиями, вокзалами, буфетами, пристанями…
В первый день, как водится, я чувствовал себя все еще москвичом, еще дочитывал «Вечерку», еще оттопыривали карманы вокзальные бутерброды с сырокопченой колбасой, еще пересадки казались легкими, почти трамвайными.
Но уже на другую ночь, проснувшись оттого, что густо зашевелились вокруг, я увидел сперва желтый свет лампочки, а после трюм речного катера, туго набитый людьми и узлами.
Я спал на каком–то ящике, а в колени мне сопела девчушка лет пяти. Напротив два парня в толстых свитерах на огромной чертежной папке раскладывали ужин, а может, завтрак — сколько сейчас времени, я не знал. У них были плавленые сырки, помидоры, банка бычков в томате и понятная при такой закуске тоска в глазах.
Нас тряхнуло, катерок куда–то причаливал, и возник слух, что на пристани есть круглосуточный магазин, где продают водку.
Парни в свитерах тут же поднялись. Я пошел за ними. Пить мне не хотелось, но хотелось быть причастным к хорошему делу.
Малорослый катерок не доставал до пристани, трап круто уходил вверх. Мы взобрались на берег, и перед нами в сером предутреннем небе возник странный деревянный поселок.
Он был мал, но чист и прям, и деревянные его тротуары были ровны и чисты, как палубы. И домики, одноэтажные и двухэтажные, были чисты и похожи, как суда в гавани.
Мы дошли до магазина, аккуратного, как речной катерок, только не белого, а голубого. Магазин, конечно, был закрыт — да и с чего бы ему вдруг полуночничать в этом размеренном корабельном поселке, где, наверное, рано ложатся, рано встают и где спокойные жены речников все покупают вовремя.
Парни в свитерах прочитали на табличке, когда работает магазин, огорченно потрогали тяжелый замок, и мы пошли домой, на катер.
Мы снова шли по ровным палубным тротуарам, только теперь за спиной у нас было серое небо и чистый корабельный поселок, а впереди, перед глазами, — серое небо и серая предутренняя река. Было пустынно и знобко, хотелось спать, и тянуло в обжитой, тепло дышащий трюм.
В трюме я лег на свой ящик и съежился, чтобы не потревожить спящую девчушку. Вроде бы кто–то пробирался мимо, вроде бы слышался гудок. Но отчетливо я слышал только одно — как девчушка сопит мне в колени. Все остальное было отдаленно и приблизительно, может, уже во сне. А может, и корабельный поселок мне приснился или привиделся…
На этот раз задание у меня было мирное: сто строк о пуске шлюза. В управлении стройки меня скооперировали с парнем из областной газеты, выделили на двоих комнату в общежитии, «газик», и мы сразу же поехали на канал.
Шлюз пускали днем, было солнечно и тихо — как раз для праздника. Но вовремя не начали, потому что ждали киношников, а киношники сперва обедали, а после задержались в леспромхозе, чтобы снять комсомольскую свадьбу. Они не слишком торопились, знали, что без них не начнут: начальство треста твердо решило запечатлеть событие для вечности, а единственными представителями вечности на стройке были они, киношники.
Тем временем пошел дождь, и я, стараясь все запомнить, глядел, как убирали со дна шлюза последние доски, тяжелые от налипшего цемента...
Представители заказчика спрятались от дождя в свой кремовый автобус. Киношники полезли на башню искать «точку» — они неустанно и разнообразно матерились по поводу дождя.
Начальник участка, стоя на размокающей глине, что–то кричал экскаваторщику, а тот, не слыша из–за шума мотора, все–таки кивал.
Ковш падал и падал на горб перемычки, но тяжелый грунт дробился слабо и медленно — лишь мелкие камни брызгали из–под ковша…
Мокрые и голодные, мы вернулись к себе в общежитие, в свой временный дом, где ждали нас сухие носки, буханка хлеба и начатая банка баклажанной икры.
У парня из областной материал шел в номер. Он заказал редакцию на десять. Потом заправил авторучку, положил перед собой часы и начал: «У строителей канала сегодня большой день…»
Он передвинул блокнот чуть левей, часы чуть подальше и больше не останавливался. Он работал быстро, изредка косясь на часы, однотипными движениями руки вколачивая в лист слова, будто гвозди в подметку.
Я зажег сигарету, сунул ему в пасть и тихо вышел, чтобы не мешать, — я знал, что такое двести строк в номер.
Я по сравнению с ним был аристократ: у меня был целый вечер, чтобы сосредоточиться, два дня, чтобы писать, а потом еще день, чтобы править…
Я начал шляться по коридору и придумал первый абзац. Записывать не стал — он вышел ладный и остался в памяти, как стихи. Я еще немного пошлялся и придумал еще абзац. Это была приятная работа — писать о людях хорошее.
Потом меня вдруг охватило беспокойство — неожиданное, но неодолимое. В общем, я и не стал с ним бороться, а побежал вниз, к администраторше, и заказал Москву — на всякий случай сразу на два номера.
Девушка на почте попалась толковая, ждать пришлось всего полчаса.
Как я и думал, в ординаторской никого не было. Да и какого черта там делать в девять вечера. Там и днем–то не сидят, просто забегают.
Я подождал еще минут пять, и меня соединили с Ритой.
Она удивилась:
— Гоша? Ты откуда? Ты еще не приехал?
Я ответил, что еще нет, хотя могла бы сама догадаться: из Москвы в Москву не звонят по междугородному.
— Хорошо, что ты меня застал, — закричала она в трубку, — я только что пришла!
— Ну что там? — закричал и я.
Я хотел спросить спокойно, но не получилось.
— Гоша, я вчера говорила с врачом… Ты меня слышишь?
— Что он сказал?
— Он скалил… Гоша, ты меня слышишь?
— Да, слышу, слышу! — заорал я так, что администраторша отодвинулась от меня вместе со стулом.
— Я хотела тебе позвонить сразу, как пришла! Но я не знала куда! Я прямо не знала, что мне делать! Она никак не могла добраться до главного. Тогда я спросил громко, спокойно и раздельно:
—— Рита, что сказал врач?
Она словами подтвердила то, что уже раньше сказала этой беспомощной, как куриное квохтанье, интонацией:
  
— Гоша, он сказал, что Юре плохо!..
Я молчал, и из трубки опять понеслось:
— Гоша, ты меня слышишь?
— Минута осталась, — безлико предупредила телефонистка.
— Алло, алло! — торопливо закричала Рита. — Алло!