Остановиться, оглянуться…

— Ну и сколько в месяц получается?
— Рублей двести, когда побольше.
— Скажи! — удивился он. — Я вот наладчик, а то же самое выходит.
Я тоже удивился и посмотрел на него с уважением. Две сотни — значит, мастер, высокий класс.
— Денег–то хватает, — сказал Николай. — Вот только Сонька подкузьмила.
— А что у нее?
Он назвал болезнь с длинным и сложным титулом, назвал сразу, не запинаясь и не оговариваясь.
  
— Я ее перед больницей к профессору водил, — сказал он. — Профессор Либерзон, Абрам Исаевич… Вроде вылечивают.
Ом помолчал немного и выговорил с тоской и надеждой:
— Только бы выкарабкалась! Я ее три года в санаториях продержу, одними лимонами кормить буду…
Мы дошли до метро, а там снова разделились, потому что Ире было совсем рядом, одна остановка автобусом, да и Николаю недалеко.
Мы со Светланой спустились в метро.
В вагоне было почти пусто, но садиться не хотелось, мы остановились у дверей. Я поставил чемодан на пол, к ноге, и на секунду потерял ощущение времени: просто одно из возвращений, одно из многих, когда в голове ничего, кроме усталости, щека тоскует по подушке, и только машинально прижимаешь ногу к чемодану, чтобы не забыть выходя.
— Как из командировки, — сказал я не столько Светлане, сколько самому себе.
Она не сразу спросила:
— А вы много ездите?
Я пожал плечами:
— Как когда.
Поезд глуховато шумел, мимо текли кабели, темнея на темной стене туннеля. Через равные интервалы возникали лампочки, мазнув по глазам неярким размытым светом.
Я привалился к двери, а она стояла скромно, изредка поднимая на меня свои кроткие близорукие глаза.
Может, она хотела спросить, зачем мне понадобился тогда ее адрес? Я был рад, что она не спрашивает, — что бы я ответил?
Я спросил:
— Хочешь сесть?
Она покачала головой:
— Нет, я не устала.
Может, это была правда. А может, просто студенческая непривычка сидеть в присутствии взрослого? Сколько у нас разницы? Лет двенадцать, наверное?
Теперь я смотрел на нее спокойно и думал, что и дальше, встречаясь с ней или с Сашкой, мне не нужно будет отводить глаза: механизм, называемый волей, обычно меня не подводил.
Я смотрел на нее и думал, что буду относиться к ней ровно и хорошо, как к Ире, например, — потому что теперь ее статус точно определен: Сашина девочка. Я буду относиться к ней, как к Сашиной девочке, — больше ничего.
Я смотрел на нее спокойно, но сердце у меня щемило: не от ощущения потери, а от жалости к этой девочке, которая сама еще не может выбирать. И слава богу, что ей попался именно Сашка, который не станет и не сможет лепить из нее удобное приложение к себе и не станет срывать на ней злость за чужую подлость или за собственную ошибку…
Живите, ребята, будьте счастливы.
Я спросил се:
— Ты давно знаешь Сашку?
Она ответила, не поднимая глаз:,
— Год.
— А сколько тебе сейчас?
— Восемнадцать.
— Он лучший врач из всех, каких я видел, — сказал я и для убедительности повторил: — Настоящий врач.
— Он очень любит свою работу, — проговорила Светлана, и я не понял, приняла она или нет мои превосходные степени.
Я сказал:
— Здорово, что он помог устроить этот день рождения. Тебе понравилось?
— Да, — ответила она. Наверное, не потому, что действительно понравилось, а потому, что так предписывала благородная наука вежливости.
Потом спросила:
— А вы с Юрой давно дружите?
Я сказал, что давно, лет пятнадцать, — сказал и озадаченно покачал головой, потому что в эту цифру укладывалась почти вся ее жизнь.
— А Иру вы давно знаете?
Я ответил:
— Ради бога, не, дави меня своим хорошим воспитанием. При чем тут «вы», если мы вместе пьянствовали?
Она улыбнулась:
— Мне так очень трудно… Ты Иру давно знаешь?
Я сказал, что месяца полтора.
— А Нину?
— Сегодня познакомился. А что?
Светлана неумеренно проговорила:
— По–моему, она очень хорошая девочка…
— Нина — человек! — сказал я. — Побольше бы таких.
И тут же обругал себя за дурацкую журналистскую страсть к обобщениям. Как будто таких может быть побольше! Природа кустарь, и слава богу, что она не шпарит по типовым проектам.
Какой–то парень, сидевший наискосок от нас, читал «Экран» с Симоной Синьоре во всю обложку. Светлана спросила, хожу ли я на фестиваль французских фильмов. Я ответил, что не хожу — потом все стоящее прокрутят в Доме журналиста.
Она сказала:
— У нас девочки вчера шесть часов стояли за билетами.
Я удивился:
— И ты стояла?
— Я не могла, у меня был кружок.
— А если бы не кружок?
Она виновато пожала плечами:
— Но ведь это же очень интересно… Неужели ты не хотел бы посмотреть?
Я молча улыбнулся. Пожалуй, в этой мелочи разница сказывалась больше, чем в годах?
Хотел бы? В принципе, конечно, хотел — почему ж не посмотреть? Но шесть часов стоять в очереди ради того, чтобы услышать, как героиню назовут не Машей, а Мари, увидеть, как мрачный парень в берете пьет у стойки красное вино, как красивая девчонка с парижским изяществом сбрасывает платье за прозрачной ширмочкой…
Мы доехали до площади Революции, и вагон сразу наполнился завсегдатаями, работниками и гостями полночного центра.
Вошла пара, усталая и праздничная, у женщины из приоткрытой сумки торчал длинный каблук с металлическим колпачком на конце.
Вошел известный актер, легко опустил на мягкую скамью свое крупное тело и так же легко перебросил с руки на колени дорогой, с голубоватым отливом макинтош. Лицо у него было простоватое, на сцене он обычно играл дураков. Но здесь он сидел широко и красиво, полный кастовой величественности.
Вошли ночные ремонтники, в чумазых спецовках, с ведрами и брезентовыми сумками, из которых торчали зубы гаечных ключей. Они сели особняком, стараясь не прислоняться к соседям.
Вошел, пошатываясь, пьяный, случайно миновавший ненадежный к ночи заслон на контроле.
— А я что? Я такой же советский человек! — сказал он мне. Видимо, фраза готовилась для контролерши, и пьянчуге жаль было, чтобы такая уйма умственного труда пропала впустую. Я с ним полностью согласился, он сел в угол и заснул.
И еще вошли влюбленные, одинокие влюбленные — осколки парочек, ребята и девчонки, измученные людностью города, подъездами и скверами, обиженные на ночь, которая развела их, вместо того чтобы соединить…
Несколько секунд мы молча привыкали к этому новому, людному вагону. Я смотрел по сторонам, и Светлана тоже смотрела: смотрела на актера, на пьяницу, на усталые, измученные лица влюбленных, смотрела со своей обычной кроткой доброжелательностью — даже на пьяницу. И, наверное, она, как и я, понимала, что вот это актер, а это пьяный, а это влюбленные. Но мы с ней видели разные вещи. Потому что сквозь неощутимую стену, отделявшую ее от людей, не проникало ни тщеславие, ни опьянение, ни страсть.
Я спросил:
— Проводить тебя?
Она вежливо покачала головой:
— Не надо, я ведь рядом с метро.
И вдруг попросила:
— Можно, я сама тебя провожу?
Я немного подумал.
— А что я с тобой потом буду делать? Ведь не бросить тебя одну ночью на улице?
Она мягко возразила:
— Я очень люблю ночью ходить по городу… Мы вышли из вагона, и эскалатор, плавный, как время, поднял нас наверх. Мы пошли не быстро, спокойным вечерним шагом, рядом и не рядом — я ее даже под руку не взял. Это было приятно и забавно — идти ночью по городу с девочкой, которую даже под руку не берешь. Последний раз я так гулял, наверное, классе в девятом — я был парень нахальный и взрослел быстро…
От этих воспоминаний я размяк и то и дело улыбался про себя.
Светлана сказала:
  
— А я почему–то думала, что ты старый и очень строгий.
Я ответил:
— А я и на самом деле старый и очень строгий… Кстати, с чего это ты вдруг обо мне думала?
Она несмело подняла глаза: