Император Пограничья 19 (СИ)

— Однако ты прав, это земля моего отца. Мой долг. Я не могу просто бросить её.
— Есть разные варианты, — заметил я мягко. — Ты можешь взять трон как законная наследница — найдём толковых советников, управляющих, людей, которые знают, как вести дела. Или я присоединю княжество к своим владениям, а ты останешься рядом со мной — как моя законная жена.
Ярослава повернулась ко мне, и в её глазах промелькнуло что-то незащищённое, почти уязвимое.
  
— Есть ещё один вариант, — сказал я, выдержав её взгляд. — Династическая уния. Ярославль остаётся за Засекиными, сохраняет свои законы, свои границы, свои интересы. Просто Засекина будет в браке с Платоновым, и две короны окажутся на одних головах.
Я видел, как она обдумывает мои слова, как морщинка залегает между её бровей.
— Это заткнёт рты мои злопыхателям — тем, кто кричит о масштабном поглощении княжеств, — добавил я. — Формально я ничего не захватываю. Законная наследница возвращает свой престол, а потом выходит замуж. Обычное дело среди правящих домов.
— Ты предлагаешь мне руку и сердце или политический союз? — В голосе Ярославы прозвучала знакомая ирония, которой она прикрывалась, когда разговор касался чего-то личного.
— Уже предлагал, — хмыкнул я. — К тому же одно не исключает другого.
Она фыркнула, отворачиваясь, но я заметил, как дрогнули уголки её губ.
— Обдумаю, — бросила она коротко, однако я знал её достаточно хорошо, чтобы понять: идея ей понравилась.
Некоторое время мы ехали молча, слушая мерный топот копыт и далёкий грохот артиллерийских повозок.
— Что будет с Шереметьевым? — спросила Ярослава, и её голос снова стал жёстким, как клинок, покидающий ножны.
— А чего бы ты хотела? — вопросом на вопрос ответил я. — Публичный суд с перечислением преступлений перед народом? Люди увидят, что справедливость восторжествовала, а не просто один тиран сменил другого.
— Я хочу убить его лично, — произнесла она ровно, словно говорила о чём-то обыденном. — Своим клинком. Это не обсуждается.
— Понимаю и принимаю, — я кивнул. — Только уточню: до или после суда? Суд даст легитимность, покажет народу преступления узурпатора. Казнь может быть совершена твоей рукой — никто не оспорит право наследницы покарать убийцу отца.
Ярослава задумалась, и я видел, как работает её мысль за сосредоточенным выражением лица.
— Это будет зависеть от того, как поведёт себя Шереметьев, — ответила она наконец. — Если он даст мне повод…
Она не договорила, в этом не было необходимости. Мы оба понимали, что имеется в виду.
— Двенадцать человек участвовали в убийстве отца, — продолжила Ярослава, и в её голосе зазвенела холодная ярость. — Офицеры, представители знати, даже часть его собственной гвардии. Люди, которым он доверял. Трое погибли в тот день от отцовской руки. Ещё несколько умерли позже, при разных обстоятельствах. Остальные до сих пор занимают посты при дворе Шереметьева.
— Эти — не жильцы, — согласился я. — Предательство господина карается смертью, это справедливо и понятно любому. А остальная знать?
— Хочешь спросить, собираюсь ли я вырезать всю элиту?
— Хочу понять твои намерения. Чистки или амнистия?
Ярослава помолчала, обдумывая ответ.
— Убийцы умрут, — сказала она твёрдо. — Те, кто просто служил режиму, но не запятнан кровью моей семьи… — она пожала плечами. — Это вопрос пользы, как ты сам любишь говорить.
— Вырезать всю элиту — некому будет управлять, — подтвердил я. — Чиновники, управляющие, судьи — эти люди знают, как работает княжество. Заменить их всех разом невозможно.
— Знаю. — Ярослава поморщилась. — Ненавижу это признавать, но знаю.
Дорога вывела нас на пригорок, откуда открывался вид на широкую речную долину. Где-то там, за горизонтом, лежал Ярославль — торговый узел на Волге, один из крупнейших городов к северу от Москвы.
— Помнят ли меня там вообще? — В голосе княжны прозвучало сомнение. — Я уехала в шестнадцать. Столько лет прошло. Целое поколение выросло, не зная другой власти, кроме Шереметьева.
— Люди помнят, — возразил я уверенно. — По данным Коршунова, Шереметьева терпели, потому что город развивался и жилось при нём сытно — торговля процветает, казна полна, купеческие гильдии довольны. Терпели, но не любили. А старики рассказывают детям о прежних временах, о князе Засекине, о его супруге с огненными волосами. Легенды живут дольше людей. Важно подать твоё возвращение правильно — не завоевание, а освобождение. Законная княжна вернулась забрать своё. А мы позаботимся о том, чтобы твоё возвращение стало праздником, а не трауром.
Ярослава искоса взглянула на меня.
— У тебя на всё есть ответ, да?
— Не на всё. На большинство вопросов.
Она усмехнулась — коротко, почти против воли.
— Что насчёт соседей? — спросила она, возвращаясь к делам. — Вологда, Иваново-Вознессенск, Ростов Великий, Череповец, Углич… Не воспользуются ли они моментом?
— Щербатов мёртв, Кострому можно сбросить со счетов. Остальные… — Я пожал плечами. — Мелкие княжества, которые предпочтут выждать и посмотреть, чем закончится наша история. Если понадобится, оставим гарнизон, укрепим границы. Людей хватит.
— А пленные ярославцы? — Ярослава кивнула назад, туда, где в хвосте колонны брели под конвоем солдаты. — Можно ли их интегрировать в армию?
— Рядовые — да. Они воевали не за Шереметьева, а за жалованье и страх перед наказанием за дезертирство. Дай им выбор — служить новой власти или вернуться домой — многие останутся. Офицеры… — я помедлил. — Тут сложнее. Кто-то из них наверняка служил ещё твоему отцу и может быть лоялен. Ты знаешь местные кадры лучше меня.
— Некоторых помню, — кивнула она. — Капитан Черненко командовал отцовской гвардией. Если он ещё жив и не запятнал себя… возможно.
Впереди показался перекрёсток, где дорога разветвлялась на три рукава.
— Пока Шереметьев был в поле, городом управлял глава его канцелярии, — сказал я.
Сообщник узурпатора, один из тех, кто помогал ему удерживать власть все эти годы. Так описывал его Коршунов.
— Скользкий жук, но не дурак, — продолжил я. — Он наверняка уже знает, что случилось с Муромом, когда Терехов попытался сопротивляться. Ставленники князя откроют ворота — они понимают: лучше сдаться и надеяться на милость победителя, чем сгореть вместе с городом.
— У меня могут быть контакты внутри, — негромко добавила Ярослава. — Люди, верные старой династии. Не уверена, что они ещё живы или остались на своих местах после десяти лет шереметьевских чисток, но шанс есть. Попробую связаться, когда подойдём ближе.
— Воспользуемся, — я кивнул. — Каждый союзник внутри стен стоит десятка снаружи. Если кто-то из них сможет открыть ворота изнутри или хотя бы передать сведения о настроениях в гарнизоне — это сбережёт нам и время, и людей.
Княжна лишь кивнула.
— Есть ещё один вопрос, — сказал я, когда мы миновали перекрёсток. — Волконские. Тульские оружейники, если не ошибаюсь. Ты сама упоминала когда-то, что твоя мать из их рода.
Ярослава напряглась в седле, и я заметил, как побелели костяшки пальцев на поводьях.
— Упоминала, — подтвердила она ровным, слишком ровным голосом. — И что?
— Планируешь ли ты восстановить связь? Их клинки ценятся по всему Содружеству, род старый, уважаемый. Такое родство…
— Они отказались от матери, — перебила Ярослава, и в её голосе зазвенел лёд. — Когда она вышла за отца. Елизавета Волконская была гордостью рода, лучшей из своего поколения. Влюбилась в Засекина на каком-то балу, и дед — её отец — пришёл в ярость. У него были другие планы: выдать дочь за главу или хотя бы наследника одного из Бастионов, укрепить влияние рода. А она выбрала любовь.
  
Ярослава смотрела прямо перед собой, на дорогу, уходящую к горизонту.
— Дед поставил ультиматум: или семья, или этот… ярославский щегол. Мать выбрала любовь. Волконские вычеркнули её из рода, словно она умерла. Ни писем, ни визитов, ни единого слова за все годы. А после переворота… — она криво усмехнулась. — Даже не попытались связаться. Не предложили помощь. Не приютили осиротевшую внучку. Волконская гордость — хуже любого проклятия. Для меня они чужие.