Эрни. Мнения одной моралистки
Зарабатывать двести марок в месяц — это не так уж плохо, если ты живёшь на всём готовом в отцовском особняке. Только вот недавно особняк перестал быть отцовским. В конце мая Вернер прочёл в «Берлинер рундшау» о банкротстве фирмы «Оппнер и Гольдшмидт». Главный редактор Мирманн с сожалением, в искренности которого не приходилось сомневаться, напомнил читателям о том, как много сделал для города и страны этот банк с почти полуторавековой историей: он финансировал войну с Наполеоном и походы Бисмарка; покойный отец нынешнего главы, тонкого ценителя и собирателя произведений искусства, храбро сражался за свободу на баррикадах 1848 года, а впоследствии, когда сам Железный канцлер убедил его вернуться из эмиграции, стал одним из соучредителей Рейхсбанка и вместе с братом основал щедрый благотворительный фонд. Вкладчики, остававшиеся верными фирме до конца, понесут лишь незначительные убытки: потеряв банк, Теодор Оппнер не утратил чести и нищим покидает свой дом — подлинное украшение столицы.
— Эрни? — говорит Вернер, выравнивая корешки на полке, где рылись школьники, в итоге ничего не купившие. — Давай закроемся сегодня пораньше. Мне нужно зайти в один магазин. Готового платья. Решил подобрать себе новый повседневный пиджак.
— Дело хорошее, только зачем закрываться? Ты иди — я доработаю.
— Видишь ли, я бы хотел, чтобы ты составила мне компанию.
— Да? Ну ладно… А куда пойдём? В «Титц»? Я слышала, там сейчас скидки…
— Нет, мы пойдём в магазин, где работает мой друг Харри Оппнер. Помнишь, я тебе о нём говорил?
— Богатенький балбес?
— Да, только он уже не богатенький, балбесничество ему больше не по карману. У них с отцом сейчас тяжёлая полоса — дорогой расскажу.
— Ты хочешь его поддержать?
— Я? Поддержать Харри Оппнера? Звучит непривычно, но в общем-то да. Там, в магазине Манделя, действует драконовское правило: получаешь двести марок жалованья — продай на четыре тысячи. Или проваливай — очередью из желающих получить твоё место можно много раз обмотать здание. Бедные продавцы и продавщицы от страха перестали быть похожими на людей. Это, конечно, форменное свинство — так издеваться над сотрудниками. Раньше Харри относился к этой норме довольно спокойно, а теперь, наверное, трясётся, как и все. Жутко себе представить…
— Давно ты с ним не виделся?
— Давненько.
— Уверен, что ваша встреча при таких обстоятельствах не получится неловкой?
— Не уверен. Но надеюсь, твоё присутствие облегчит задачу для нас обоих. Мне будет проще врать, что я пришёл ради костюма, а ему — что он меня не раскусил.
Войдя в отдел мужской моды магазина Манделя, Вернер и Эрни сразу же чувствуют на себе голодные взгляды нескольких бледных продавцов. Нетрудно понять, кто из них Харри Оппнер. Тот единственный, кто продаёт готовое платье в костюме, сшитом по мерке. Блондин, волосы уложены модной волной. Глаза карие. При ближайшем рассмотрении Эрни показалось, что с подмесом фиолетового цвета.
— Чем я могу быть полезен господину? — широко улыбается Харри после бодрых рукопожатий.
— У господина пятьдесят, от силы шестьдесят марок, за которые он хотел бы, если возможно, получить более или менее приличный повседневный пиджак.
Харри начинает фонтанировать терминами: шетланд, вигонь, сойер, «ёлочка», «гусиная лапка», двойная полоска, шевронная полоска, остроконечный лацкан, лацкан с тупым углом, двойной карман, накладной карман…
— Старик! Если в парикмахерской мне предлагают полистать «Модедиктатор» или «Херренжурналь», я там ни черта не понимаю, а ты всосал все эти премудрости с молоком отца. Поэтому просто тащи то, что уместится в мой бюджет и что, на твой взгляд, мне подойдёт. Я примерю, дама посмотрит.
Харри приносит семь пиджаков, из которых выбирается бежевый твидовый в мелкую клетку, с кокеткой, складками и полупояском на спине. Добросовестный продавец считает своим долгом предупредить:
— Только, Вернер… он вообще-то спортивный. Так что если ты не собираешься на охоту или играть в крикет…
— Джентльмен строгих правил вроде твоего отца зайдёт ко мне в магазин и тут же с негодованием удалится?
Харри смеётся:
— С учётом нынешнего всеобщего падения нравов ты, вероятно, будешь прощён, если мы правильно подберём тебе рубашку и галстук.
— Их я уже не потяну.
— Потянешь. Отнимай от цены двадцать процентов — мою скидку как сотрудника.
— Правда? Спасибо, старик.
Когда примерка окончена, Эрни прощается с господами под предлогом интереса к распродаже в дамском отделе. Принимая у Харри кассовый талон, выписанный ручкой, которая стоит дороже приобретаемого пиджака, Вернер тихо спрашивает:
— Ну как ты вообще?
— Более или менее.
— Что делаешь вечерами в ближайшие дни?
— В последнее время вечерами я почти всегда свободен.
— Тогда, может, сходим в кино, а потом посидим где-нибудь? Да хоть бы у меня дома?
— Спасибо, Вернер. Я с удовольствием.
На улице темно и хлещет дождь, а в квартирке Вернера по-холостяцки уютно. Светит витражная лампа, видавший виды паркет застелен восточным ковром, в старом, очень глубоком диване, закиданном подушками, можно утонуть. Хозяин хлопочет на кухне: поджаривает на шкворчащей сковородке варёную картошку с шестью яйцами. Есть копчёная селёдка, язык, огурчики. Всё это, разумеется, будет съедено не всухомятку, и что покурить тоже найдётся.
— Оставайся сегодня у меня. Уже поздно, погода собачья…
— Пожалуй. Только надо будет позвонить отцу, чтобы не ждал.
Раньше Харри не был таким внимательным.
— Вернер? Эрни, с которой ты сегодня приходил, это та самая?
— Да.
— Похоже, в женщинах ты разбираешься лучше, чем в пиджаках.
— А ты? Насчёт пиджаков, конечно, ясно…
— Мне сейчас как-то не до женщин. Во всяком случае, не до тех, в которых имело бы смысл разбираться.
— Почему? Мне кажется, сейчас разбираться в людях стало легче, чем когда бы то ни было. Почти сразу видно, кто приличный человек, а кто свинья. Это единственное преимущество нынешней мерзкой ситуации, и почему бы его не использовать? Порядочные люди должны держаться вместе. Мужчины и женщины.
— Да, пожалуй, ты прав.
Разговор переводится в нейтральное русло и течёт по нему довольно долго. Наконец выпитое развязывает Харри язык.
— Ты знаешь… Я бы, наверное, легче переваривал всё, что сейчас творится, если бы отец был… трезвее, что ли. Несмотря на то, в каких кругах он всю жизнь вращался и с какими суммами имел дело, он умудрился остаться… каким-то наивным. Ведь когда он шёл к этой сволочи Хартерту, чей банк не продлил нашему кредит, он думал, что идёт практически на дружескую встречу. Они вместе были у моего деда в учениках, Хартерта приглашали на все помолвки, свадьбы и новоселья, он вечно присылал неуместно дорогие подарки и произносил напыщенные речи… Папа заподозрил неладное, только когда в приёмной этого слизняка на него рявкнул наглый мальчишка с нацистским значком на лацкане. Входит отец к самому Хартерту: давно, мол, не виделись… А тот оборвал его, ну и шарахнул, как мешком по башке.
— Всё с этим Хартертом понятно: с детства вился вокруг вашей семьи и копил яд. Бывают такие времена… очень удобные для того, чтобы люди могли выпятить наружу всю свою гадость, которую им раньше приходилось прятать или хоть как-то вуалировать. Зависти, неблагодарности и жестокости всегда и везде примерно одинаково много. Неодинаковы условия для их, так сказать, деятельного проявления. Думаю, нацисты нужны этому негодяю не сами по себе, а именно как возможность подвести идеологический фундамент под ненависть к вам. Хотя на самом деле в её основе лежит банальная зависть.
— Да с чего бы ему нам завидовать? Он давным-давно в двадцать раз богаче моего отца. И моя мать, на которую он втихаря пускал слюни, уж сто лет как ушла от нас.
— Для того, кто одержим навязчивой идеей, такие мелочи не имеют значения.
— Навязчивая идея? Похоже на то. Представляешь, он ведь купил наш дом. Не успокоится, пока не вывесит у нас над парадной дверью нацистский флаг.