Эрни. Мнения одной моралистки

На осенних каникулах Вернер с трудом вымолил у родителей разрешение остаться у Оппнеров на ночь. Лёжа в темноте, он смотрел в окно, за которым раскачивались чёрные дубы, и представлял себе, как жутко и как красиво сейчас должно быть в салоне: узловатые ветви отбрасывают ползучие тени на огромные зеркала в золочёных рамах, колышется тяжёлый шёлк портьер, давно умершие люди смотрят с картин, как живые. И среди всего этого бесшумно бродит хозяин дома с канделябром в руке. Кем оборачивается Теодор Оппнер по ночам? Добрым Дроссельмайером или демоническим Коппелиусом? Или, может быть, его длинные руки с длинными тонкими пальцами превращаются в блестящие серебристо-чёрные крылья, а на бледном правильном лице вырастает зловещий клюв, как у маски чумного доктора?
  
Естественно, девятилетний Вернер думал всё это не всерьёз, а только чтобы себя развлечь. Тем не менее он слегка испугался, когда дверь детской тихо открылась и на пороге появился герр Оппнер со свечой в руке.
— Ты чего не спишь, Вернер? — шёпотом спросил он, хотя гость лежал очень тихо. — Проголодался или что-то болит?
Вернер замер, прикидываясь спящим, но обман не удался.
— Может, Харальд тебе мешает? Если хочешь, я его унесу…
— Нет-нет, пожалуйста, не надо! Пускай спит здесь!
Герр Оппнер приглушённо засмеялся.
— Ну тогда и ты засыпай. Доброй ночи.
Часы успели пробить ещё не раз, прежде чем Вернер действительно уснул. Он лежал и слушал, как они тикают и как дышит Харри — тёплый сгусток реальности в будоражащем и немного пугающем мире фантазии.
Этот мир чуть не лишил Вернера рассудка, когда ему позволили часок побыть на рождественском балу у Оппнеров. «Эти господа тоже празднуют Рождество?» — удивились дома. Почему бы и нет? «Если у отца „водобоязнь“, это ещё не значит, что у невинного ребёнка надо отнять ёлку, — сказал однажды герр Оппнер, проводивший несколько месяцев в году на южных морях и прекрасно плававший. — Полагаю, даже иные из антисемитов согласятся, что это было бы уж совсем не по-христиански». Адвент-календарь Харри трещал по швам. В ночь с пятого на шестое декабря Николаус туго набивал его чулок сладостями и миниатюрными механическими игрушками. Вечером двадцать четвёртого декабря юный Оппнер доставал из-под ёлки подарок от Кристкинда, а утром двадцать пятого — от Рождественского Деда. (Не приходил только Кнехт Рупрехт с розгами, хотя у того наверняка возникли бы кое-какие вопросы к маленькому разгильдяю.)
Ну а бал-маскарад был светским событием, призванным удивить, развлечь и порадовать не столько детей, сколько взрослых. Оставляя в вестибюле свои меха, они поднимались по извилистой лестнице, убранной гирляндами, как очень большие и очень дорогие шевелящиеся куклы: парчовые пастушки, златотканые восточные купцы, полуголые атласные римляне. Блестящие негры с диковинными музыкальными инструментами при ближайшем рассмотрении оказывались настоящими. Всё это было как в раскрашенном кино, только гораздо, гораздо лучше. Играл оркестр в барочных камзолах, выступали самые разные артисты. Особенно хорош был «Выход дикарей» Рамо. Вернера поразило сочетание мощи и изящества, воплощённое в старинной музыке и в движениях танцоров, которые предстали перед публикой в масках, лично привезённых герром Оппнером из «галантных Индий». (И это был почти весь их костюм, к неодобрению некоторых пожилых дам.)
Последняя предвоенная зима… Катастрофа, разразившаяся вскоре, всё изменила — в том числе для богатого банкирско-фабрикантского семейства. Теперь здесь с тревогой ждали писем и говорили о том, где достать муки, яиц, масла. Вернер был у Харальда, когда в дом пришёл с родственным визитом какой-то кузен: он воевал во Франции и получил отпуск. Парень рассказывал чудовищные вещи. О разновидностях насекомых-паразитов и о том, что под пулемётным огнём и градом гранат ему было страшно. «Наверное, это потому, — решил Вернер, — что его предки не были германцами».
Жизнь в особняке Оппнеров сжалась до нескольких комнат, которые теперь отапливались чугунными печками, стала тише и мрачнее, но не утратила своей загадочной прелести. Сегодня Вернеру стыдно это осознавать, но аскетизм тех зим казался ему романтически уютным, так же как простая еда, приготовленная на костре, кажется по-особенному вкусной благодаря аромату дымка. Им с Харальдом, двум дуракам, нравилось сидеть в полутёмной детской, кутаться в одеяла, прихлёбывать чай, грызть сухарики и бредить о подвигах.
Надо сказать, что Харри не очень-то гармонировал с таинственной и даже в благополучные поры несколько декадентской атмосферой отцовского дома. Он был почти всегда весел и немного простоват. Добродушно терпел ту лёгкую покровительственность, которую небогатый приятель позволял себе в первые годы их дружбы. Наводя порядок в столе Харри (где тетради лежали бесформенной кучей, пересыпанные монпансье с налипшей карандашной стружкой), Вернер беззлобно ворчал, как старший брат, хотя на самом деле был на месяц моложе. Хозяин стола тем временем грыз яблоко, валяясь на кровати и болтая свешенной ногой. Чувство превосходства над этим баловнем судьбы Вернеру, сыну среднего класса, давали тяготы, которые он претерпевал в гимназии и которые с гордостью живописал. Харри тоже учился по гимназической программе, но был избавлен от самого мучительного — религиозных занятий и строевой подготовки. По-английски и по-французски он говорил лучше тех, кто никогда не имел иностранных гувернанток, зато латынью, греческим и тригонометрией ему особенно не докучали.
Вернер перестал быть старшим братом, когда мальчики вступили в пору душевных и физических смут. Пока один не спал ночей, всерьёз размышляя о том, действительно ли «грех против собственной плоти» может привести к чахотке и умопомешательству, в доме другого появилась новая горничная — миловидная податливая деревенская девушка, которую поселили в удобной близости от его комнаты. Детская, способная посрамить иной магазин игрушек, трансформировалась в спальню молодого господина — с шёлковым бельём на просторной кровати, белой мохнатой шкурой на полу, батареей флаконов и замысловатыми многоярусными несессерами на инкрустированном туалетном столике, кольцами, запонками и булавками для галстука, небрежно хранимыми в изящной эмалевой мисочке. (Только с железной дорогой Харри всё-таки не смог расстаться: огромная, с семафорами, стрелками, тоннелем и всевозможными пристанционными постройками, она занимала отдельный стол посреди просторной комнаты. Созерцание бегающего поезда, по заверению юного Оппнера, помогало ему думать. О чём бы эти думы ни были.)
Когда Харри исполнилось шестнадцать, он решил уведомить отца о своём намерении прекратить учёбу. Вернер посмотрел на него как на человека, которому не дорога жизнь. Однако герр Оппнер не только не обрушил на голову сына какой-нибудь страшной кары, но и в самом деле отпустил его домашних учителей. Харальд, этот бойкий тепличный цветок, на удивление смело нырнул в водоворот берлинского буржуазного мира эпохи гиперинфляции. Вернер всё ещё не мог провести вечер вне дома без особого разрешения родителей и беспокоился о том, не скажется ли очередное замечание за невнимательность на четвертной оценке по поведению, а Харри уже проворачивал «крупные дела» на бирже. Это днём. Ночами он тем более не скучал. Если герр Оппнер спрашивал его: «Может, ты сегодня останешься поужинать со мной?» — он, как правило, отвечал: «В другой раз, папа. У меня договорённость». Договорённость — и всё. Этого было вполне достаточно.
В начале 1924 года, в результате стабилизации марки, «крупные дела» Харри превратились в крупные долги. Отец, разумеется, заплатил. Герр Оппнер был готов взять сына в свой банк, но тот предпочёл свободу и в последующие несколько лет не занимался, с точки зрения семьи, ничем стоящим. Пару лет назад Харальд наконец-то устроился на постоянное место: одни дяди восприняли это как первый шаг на пути к исправлению, другие — как позорную деградацию. Оппнер служит в чужой фирме? Докатились… В магазине готового платья? Неслыханно!