Эрни. Мнения одной моралистки

Вилли позволил Густаву приблизиться почти вплотную, едва заметно шевельнул такими же, как у него, красиво изогнутыми губами, весь подобрался и, не опуская головы, на пару секунд опустил глаза, а потом вскинул их и открыто посмотрел снизу вверх (для своих шестнадцати лет Вилли был прекрасно развит, но до великана отца ещё не дорос). Шапочка коротких густых пепельно-блондинистых волос чуть сдвинулась со лба.
  
— Мы с твоей мамой хотели бы знать, откуда у тебя эта новая дорогая одежда.
— Мне её подарили.
— Кто подарил?
— Один друг. Папа, я не вор и не попрошайка.
Густав напористо посмотрел на сына. Тот выдержал взгляд.
— Хорошо. Это всё, что мне нужно знать. Ты уже не маленький и можешь сам решать, с кем водить дружбу и какие подарки принимать. Ладно, беги, куда ты там собирался.
Лицо Вилли расслабилось. Он с улыбкой кивнул, по-телячьи ткнулся носом в отцовское плечо и хотел уйти, но Густав придержал его за руку и, понизив голос, сказал:
— Вилли? Если ты во что-нибудь вляпаешься, сразу же мне скажи, понял?
— Ага! Только ни во что я не вляпаюсь! Пока, пап. Пока, Эрни.
Он сунул во внутренний карман бумажник (тоже явно кем-то подаренный), взял шляпу и удалился игривой походкой.
— Врать он не умеет, фройляйн Эрни. По крайней мере, мне, — сказал Густав. — Если бы попробовал, я бы его раскусил и мало бы ему не показалось. А так можете не сомневаться: парень ни в чём нечестном не замешан.
— Мне даже в голову не приходило сомневаться в этом, герр Кернер.
Эрни не только из вежливости говорила своим квартирным хозяевам, что их Вилли — славный парень. Он действительно был ей симпатичен. Да, балбес: числился учеником отца, но в мастерской появлялся нечасто. Предпочитал танцы, кино, пляжи, комфорт недешёвых гостиниц и общество состоятельных друзей, которые делились с ним возможностью весело жить. Впечатления жадного парвеню Вилли не производил. Просто он считал, что верстак и пивная — это не так приятно, как мелькание огней, водоворот душистых разноцветных шелков перед глазами и пьянящий джазовый шум в голове, а в крови — тепло янтарного «Асбаха» или золотые искры «Данцигской воды». Стоило ли винить его за это справедливое умозаключение, если те, в чьей компании и за чей счёт он веселился, были ему отнюдь не отвратительны? Люди — они везде люди. Деньги и образование не делают их хуже.
Правда, иногда Эрни подозревала, что, вероятно, была бы менее снисходительна к Вилли, если бы он не звенел и не светился. Если бы не его молочная кожа, открытое свежее лицо и стройная шея, которая казалась ещё длинней благодаря модной стрижке, обнажающей основание затылка. Линии умеренно крепкого тела были чётки и нежны. Во всём — в подъёме головы, в движениях глаз, в рисунке позвонков при наклоне — ощущалась именно та наглость, которая составляет второе счастье по-хорошему простых, полнокровных людей.
Вилли любил своё тело, совсем недавно превратившееся из детского в мужское, и бесхитростно радовался ему. Он спал и делал утреннюю гимнастику обнажённым, не заглядывая ни в какой учебник. Он следовал своей натуре, не будучи теоретизирующим натуристом, и сбрасывал с себя ночную рубашку просто потому, что она мешала ему получать удовольствие от жизни каждым сантиметром кожи.
Эрни, взрослая женщина, не обделённая мужским вниманием, безмятежно улыбалась, если входила в берлинскую комнату и видела два компактных правильных ярко-белых полушария, которые выглядывали из редеющей темноты как бы с вызовом. «Зады у людей почти так же разнообразны и выразительны, как лица. Бывают кислые, а бывают весёлые и бодрые. Смешно, когда у человека один лик противоречит другому, но это не случай Вилли», — думала Эрни и спокойно шла дальше по своим делам. Если те же потребности приводили в берлинскую комнату Густава Кернера, он осторожно укрывал сына, а если грозную Мальвину — спящая квартира оглашалась звонким шлепком. Мартин мог, проходя мимо, пощекотать брата. Они хихикали, и тогда от «мюттхен» доставалось обоим.
«Лоснящееся животное» — так Эрни назвала своего молодого соседа в разговоре с подругой вскоре после того, как поселилась у Кернеров.
— То есть тупой, нахальный, самодовольный? — спросила Ютта.
— Нет. Красивый и здоровый. И в списке его добродетелей нет ни прилежания, ни стремления к аскезе. Утончённой интеллектуальности я за ним тоже не замечала. Но это не значит, что он глуп. Наверное, он будет как отец…
— Плотник-горлопан?
— Густав этим не исчерпывается. Поглощать пиво литрами, размахивать кулаками и стульями — не сомневаюсь, что в каких-то обстоятельствах он всё это может. Но когда с него спадает шелуха, под ней оказывается добрый, умный, чуткий человек. Даже интеллигентный. И по-своему элегантный. Не удивлюсь, если он и костюм умеет красиво носить, и танцует неплохо.
— Уж не влюбилась ли ты ещё и в него?
— В него-то нет (с Мальвиной шутки плохи), а вот в его руки — пожалуй, слегка.
— Сильные, натруженные?
— Да, но в то же время чуть-чуть ленивые, как будто тяжёлые от нежности, которая в них сосредоточена. Только у него и у Вилли я видела такой жест: входя в комнату или выходя из неё, они иногда прихватывают наличник двери ладонью, то есть как бы гладят дверной косяк. Такое вот бессмысленно ласковое движение. Мне оно кажется трогательным. У Вилли руки меньше и легче отцовских, но от них исходит та же теплота. Да и весь он тёплый. А я, надо сказать, падка на таких людей. Может быть, это неправильно.
— Почему? Считаешь, надо отдавать предпочтение холодным?
— Считаю, что несправедливо недооценивать того, кто относится к окружающим с уважением и способен преданно любить. Такой человек вполне может не иметь той природной теплоты, о которой я говорю. С другой стороны, тёплый Вилли, скорее всего, не думает больше и не чувствует глубже других. Но с такими мужчинами, мне кажется, бывает относительно легко. Допустим, вы немного повздорили. Он подходит сзади, обнимает и целует тебя. Ты думаешь, он что-то понял и просит прощения, а на самом деле ему просто хочется тебя поцеловать. Но вам обоим хорошо. Его искренняя ласковость, которой он охотно делится и с тобой, и с матерью, и с отцом, и с другом, и даже с дверным косяком, — она помогает тебе прощать его ошибки. А ошибаются все, в том числе и люди, так сказать, аналитического типа. Человек устроен слишком сложно и нелогично, чтобы его легко было сделать счастливым.
— Ты, когда выпьешь, превращаешься в философа. И в поэтессу. Может, тебе вести в «Современной даме» колонку, посвященную мужским рукам?
— Издеваешься?
— Самую малость. Если серьёзно, то ты всё верно говоришь. А ещё я считаю, что твоё восприятие людей хотя наверняка и не ново, но очень соответствует духу нашего времени. Ведь чему, например, учил в Баухаусе Кандинский? Видеть, когда пишешь натюрморт, не яблоко и не грушу, а цвет и форму. Вот и ты, глядя на человека, видишь не плотника или его нерадивого ученика. Ты следишь за взглядом, улавливаешь тепло или холод. Смотришь как бы сквозь социальные ярлыки.
— Социальные ярлыки игнорируют многие. Ну или пытаются. Но кто-то при этом стремится проникнуть человеку в черепную коробку, а я созерцаю руки и изгибы шей. Если бы мы жили в Средневековье и могли только гадать, как устроено наше тело, я бы предположила, что именно там проходят особые артерии человеческого тепла.
— Если бы мы жили в Средневековье, тебя бы давно сожгли.
— Жить так, чтобы в Средневековье тебя не сожгли, сейчас глупо. С этим согласны почти все.
Герр Леман победил инфлюэнцу раньше, чем хотелось бы его ученикам. В первый же день после выздоровления педагога Мартин вернулся из школы выпоротый. Будь фрау Кернер дома — принялась бы расспрашивать за что, да, глядишь, ещё бы и отругала. Но она ушла к приятельнице пить кофе. Пользуясь отсутствием «мюттхен», Мартин решил выплакаться всласть: за этот раз, за прошлый и за следующий. Про запас. Из берлинской комнаты доносились всхлипывания страдальца и ласково виляющий голос его старшего брата.