Эрни. Мнения одной моралистки
Эрни осторожно села. Не считая матери, она была чуть ли не единственной женщиной, вошедшей в эту комнату. Свой первый сексуальный опыт Фриц, как она уже знала, получил не здесь, а в сарае на заднем дворе. Та милосердная девочка помогла не ему одному — за кулёк конфет, билетик в кино или вовсе даром. Все мальчики, избавленные ею от мучительной телесной тоски, были хорошими и хотя бы немножко нравились ей. А теперь она работала далеко за городом — в санатории, где поддерживалось существование тех инвалидов войны, про которых семьям сказали, что они пропали без вести.
В дверь квартиры позвонили.
— Фройляйн Эрни! Будьте другом: откройте, пожалуйста! — громко крикнула фрау Кернер из своей комнаты.
Чёрт возьми! Коммивояжёрка. Эрни ужасно не любила визиты этих бедолаг. Денег на незапланированные покупки у неё не было (всё нужное она покупала, заранее приценившись, в больших универмагах во время распродаж), а отказы давались ей с трудом. Она предпочитала или просто не открывать дверь (притворяться, что никого нет дома), или если уж открыла, то тут же вежливо выпроводить торговца. Чем дольше выслушиваешь человека, взявшегося за такую работу не от хорошей жизни, чем больше своих товаров он успевает тебе показать, тем сильнее в его глазах разгорается надежда, которую приходится гасить.
Сейчас перед Эрни стояла маленькая невзрачная женщина постарше её лет на пять, а может, и десять. А может, и не постарше. Промокшая под дождём. (Какая дождливая в этом году весна! И как можно, если целый день торгуешь вразнос, выходить из дома без зонта!)
— Добрый день, — боязливо произнесла коммивояжёрка, оглядывая Эрни сквозь роговые очки. — Вы позволите мне войти?
Эрни попятилась, впуская её. Почему фрау Кернер не выходит? Выпроваживать непрошеных визитёров под дождь — забота хозяйки квартиры.
— Я продаю женские товары: бюстгальтеры, пояса для чулок, прозрачные эластичные повязки для утончения лодыжек… Впрочем, если позволите заметить, вам всё это вряд ли нужно… Модели, которые я предлагаю, рассчитаны, извините, на дам с более пышными формами.
У Эрни отлегло от сердца.
— Ну если так, тогда…
— Дама с более пышными формами — это я! — донеслось из глубины коридора. — Проходите, милочка, вон туда — на кухню. Фройляйн Эрни, составите нам компанию?
Пока коммивояжёрка раскладывала свой товар на кухонном столе, фрау Кернер задержалась с Эрни в коридоре и шепнула:
— Сделайте одолжение, побудьте с ней. Боязно оставлять незнакомого человека без присмотра… А я для виду что-нибудь примерю. Покупать вряд ли буду, но пусть бедняга хоть немного погреется. Вы ей пока кофе налейте.
Фрау Кернер мерила изделия «для дам с пышными формами» довольно долго. Эрни тем временем узнала много такого, чего запросто могла бы и не знать: что торговля у фрау Нотнагель (так звали коммивояжёрку) идёт из рук вон плохо, что раньше у неё был магазин шоколада, что однажды она наняла оформителя за пятьдесят марок и выложила в витрину превосходного товара ещё на двести, а он, товар, возьми да растай на солнце, и (самое неприятное) что коммерческие неудачи фрау Нотнагель отчасти связаны с её принадлежностью к избранному народу.
— Я, видите ли, еврейка. Это по мне заметно, правда? Очень заметно?
Эрни смущённо пожала плечами и с затаённым раздражением подумала: «На кой ты мне всё это рассказываешь? Разве я похожа на человека, который раздаёт нормальную работу? Или разрешения на проживание в Соединённом Королевстве?» Нотнагель продолжала:
— Сейчас многие люди стали антисемитами. Вешали бы они на свои двери какой-нибудь значок, чтобы я заранее знала… А то иной раз так неприятно нарываться…
— Могу себе представить. К нашим соседям напротив вам лучше не ходить.
— Я уже…
— Сожалею. С этими Фишерами никому не стоит связываться без необходимости. Не только вам. Вы на свой личный счёт не принимайте. Такие люди… Они просто грубые, злые. Их хлебом не корми, дай выплеснуть на кого-нибудь свою пакостность. Куда — в общем-то всё равно. Стало модно не любить евреев — почему бы нет? Завтра или послезавтра станет модно не любить кого-нибудь ещё. Большинству людей, которые подхватывают подобные веяния, совершенно неважно, кого считать врагом. В хорошие времена они вполне могут сойти за порядочных, и в этом тоже есть минус: не знаешь, с кем имеешь дело. Но простите, я, конечно, догадываюсь, каково это — быть лакмусовой бумажкой для выявления таких ничтожеств, которые всегда и везде водятся в избытке.
Эрни замолчала, внезапно устыдившись своего, как она теперь поняла, неуместного монолога. Он сорвался у неё с языка сам собой, потому что в последнее время она много размышляла на эту неприятную тему — поводы, увы, подворачивались часто. Эрни действительно считала, что для большинства антисемитов их антисемитизм — не содержание, а форма. Содержания у таких людей, строго говоря, вообще нет. Нет элементарного душевного фундамента — нежелания причинять боль другому живому существу, врождённого или приобретённого понимания того, что человек человека не должен обижать. Если он, этот простейший фундамент, заложен, то всё в порядке. Ни в каких более сложных «принципах» подлинная нравственность не нуждается. Но если он отсутствует, дело плохо. Такие люди всецело определяются тем, какие требования к ним предъявляет государство, общество, начальство на работе. Их можно заставить соблюдать законы, быть вежливыми на улице, не грубить клиентам, не мучить животных, не топтать растения. Но стоит ветру перемениться… Неизвестно, что несбыточнее: сделать так, чтобы ветер всегда дул в правильную сторону или чтобы люди перестали быть флюгерами.
Близорукие глаза фрау Нотнагель смотрели благодушно. Видимо, она была довольна уже тем, что с ней разговаривают сочувственным тоном. Строгих требований к содержанию речей и их уместности она не предъявляла.
— Хотите к кофе бутерброд с колбасой? — предложила Эрни, чтобы заполнить неловкую паузу, и тут же спохватилась: — Ой, извините, вы ведь, наверное…
— Почему же? Я ем свинину, спасибо. Скажу вам честно: я бы даже вышла из еврейской церкви, да только сейчас это будет выглядеть некрасиво. Как будто я из трусости…
— Понимаю вас.
«Дама с пышными формами» всё-таки купила пояс, утягивающий бёдра. Эльза Нотнагель выпила кофе с бутербродом, получила во временное пользование старый зонтик («Вернёте, если сможете, — это не к спеху…») и вышла под дождь, уже немного притихший, вполне удовлетворённая. Фрау Кернер и Эрни проводили её грустными взглядами.
Вечером Вилли намылился куда-то идти. Из его платяного шкафа магическим образом появились новые туфли из светло-коричневой кожи, шикарный костюм кремового цвета (пиджак с подбитыми плечами, узкий двубортный жилет, широкие, но не мешковатые брюки), а также шляпа в тон, тончайшая лавандовая рубашка и такие же носки. Переоблачившись, Вилли дополнил ослепительную картину пёстрым галстуком и платком, свисающим из нагрудного кармана чуть ли не до пояса. В сумерках не совсем трезвой подруге могло бы показаться, что на шее и груди этого неотразимого мужчины распустились тропические цветы.
Фрау Кернер, однако, не пришла в восторг от преображения сына. Из её комнаты донеслось шипение:
— Мальчишка вырядился, как какой-то спекулянт! Пойди и спроси его, Юстав, откуда всё это!
— Спроси сама, — спокойно ответил герр Кернер.
— Может, мне и поколотить его самой, а ты пока чулки мне заштопаешь?
— Угомонись. Чего ради я полезу к нему с глупыми вопросами? Тем более с колотушками. Я что — собственного сына не знаю?
— Иди и спроси. Тебе он скорее расскажет.
В коридоре послышались шаги.
— Я пойду к себе, — спохватилась Эрни, сидевшая в берлинской комнате, которая служила одновременно и спальней Вилли, и гостиной.
Надо было уйти раньше. А то уже неловко получилось…
— Останьтесь, фройляйн Шёлер, — сказал герр Кернер, войдя. — Вы имеете право знать, в каком доме живёте.
Следовало бы всё-таки оставить их наедине, но Эрни удержало любопытство. И что-то ещё: между отцом и сыном вдруг возникла почти осязаемая неагрессивная напряжённость. Она распространилась по комнате, как какое-то поле, выйти из которого было не так-то просто.