Шеф с системой. Экспансия (СИ)

До них дошло — до всех, разом. Белозёров действует кулаками, а я притягиваю закон на свою сторону и превращаю каждый его удар в гвоздь, которым он заколачивает собственный гроб.
— Но доставка — это только начало, — сказал я. — Пока Белозёров будет гоняться за курьерами, мы ударим ему в подбрюшье. По харчевням.
Ратибор поднял бровь.
— Кухни на колёсах, — я очертил на карте три точки рядом с рабочими кварталами. — Фургоны, внутри печь, запас дров, продукты. Утром выехали, встали рядом с харчевней Гильдии, поторговали до вечера, уехали обратно в Слободку. Пельмени, булочки с сосисками, булочки с котлетами, горячий сбитень. Всё то, за чем работяги ходят в харчевни, только вкуснее, сытнее и дешевле.
  
Ярослав присвистнул.
— Прямо рядом с их харчевнями? Ты вообще страх потерял, Сашка?
— Мы встаём на общей улице. Никакого закона не нарушаем. Торгуем едой, как любой лоточник. А что через дорогу харчевня Гильдии — совпадение.
— Сожгут, — сказал Ратибор спокойно. — Ночью подойдут и факел кинут.
— Нечего жечь. Фургон не ночует в городе, в этом вся суть. Утром выехал, вечером вернулся в Слободку. На ночь стоит у нас, под охраной. А днём попробуй подпали фургон на людной улице, на глазах у работяг — посмотрим, что от поджигателя останется.
— Укусил и убежал, — пробормотал Ярослав.
— Именно. У Белозёрова харчевни привязаны к земле. Мои фургоны подвижные. Сегодня встали у одной харчевни, завтра у другой, послезавтра у третьей. Он не угадает, где мы появимся, в когда появимся — его харчевня будет пустой, потому что на улице стоит фургон, из которого пахнет так, что работяги сворачивают к нам, не дойдя до его двери.
Угрюмый заговорил от окна.
— Кто будет в фургонах, боярин? И кто их охранять будет? Одного повара на улицу не выпустишь, прирежут к обеду.
— На каждый фургон — повар, помощник и двое охранников, — ответил я. — Охрана из дружинников, посменно. Повара я обучу сам, из слободских и портовых, кто посмышлёнее. Пельмени лепить и булки с начинкой жарить — не тирамису готовить, за неделю освоят. Деньги считает помощник, отчитывается мне каждый вечер лично.
— Сколько фургонов? — спросил Ратибор.
— Три для начала. По одному на район, где харчевни гуще всего. Больше пока не потянем — людей не хватит, но через месяц, если пойдёт, расширимся до шести. К весне — до десяти. И тогда у каждой гильдейской харчевни будет стоять наш фургон, а харчевенщик будет сидеть в пустом зале и считать убытки.
— А когда устанет считать, — подхватил Ярослав, — побежит к Белозёрову. Защити или я выхожу из Гильдии, а Белозёров должен будет либо тратить деньги и людей на защиту, которых у него всё меньше, либо терять харчевенщика, а это ещё меньше денег.
— Вот так, — сказал я. — Доставка забирает богатых клиентов сверху. Фургоны забирают рабочий народ снизу. Сжимаем с двух сторон.
Щука постучал пальцем по карте, туда, где река огибала город с севера.
— Боярин, всё красиво, но продукты откуда? Фрол муку возит на телегах по тракту через заставы. Белозёров перекроет дорогу, прижмёт старика — и через неделю твои фургоны стоят пустые.
— Поэтому телег не будет, — сказал я. — С завтрашнего дня снабжение идёт через тебя, Щука. Подходишь к Фроловой мельнице, грузишь муку прямо на причале, забираешь молочку и овощи по пути, привозишь на наш склад в порту. Река — ничья земля, у Белозёрова на воде ни людей, ни лодок. Он сухопутная крыса, а на воде хозяин — ты.
Щука откинулся назад, и впервые за вечер лицо его разгладилось. Река была его территорией, тем единственным местом, где он чувствовал себя в своей тарелке.
— А мясо? — спросил Ратибор.
— Мясо идёт из Посада, там скотобойни, но если Белозёров дотянется и до скотины — перекроет поставки из деревень — тогда Щука повезёт и её. Водой, мимо всех застав.
— Повезу, — Щука кивнул. — У меня на причале посудина гниёт без дела, подлатаем за пару дней, но это когда вода пойдет, а пока только санями. других вариантов нет.
— Главное — забить склады под завязку, — сказал я. — Запас на месяц, минимум. Чтобы даже если Белозёров перережет все дороги разом, мы работали как ни в чём не бывало.
— Сделаю, — сказал Щука, и голос у него зазвучал твёрдо и деловито, как у человека, которому наконец дали дело вместо слов.
Свечи догорали. За окном небо начинало сереть.
Ратибор выпрямился над картой и посмотрел на меня.
— Если у тебя хватит золота и безумия это провернуть, Александр, Гильдия захлебнётся.
— Хватит, — сказал я. — Запускаемся на днях. Все все поняли?
Все кивнули. Угрюмый и Щука разошлись. Остались только Матвей, Тимка и Ярослав. Ратибор пошел на постой отсыпаться.
— Идем домой, парни. — махнул я рукой. — Нужно выспаться. Кстати, Тимка, ты отвечаешь за пиццу, понял? Твое дело будет. Матвей, ты не обижаешься?
— Нет, я су-шеф. Мое место рядом с тобой, — замотал головой мой ученик.
Тимка же таращился на меня, кажется, забыв как дышать.
Жди Белозеровская паскуда. Скоро я тебе отвечу, но не так как ты думаешь.
 Глава 4 
Утро в доме Посадника началось с триумфа. Марья Дмитриевна принимала гостей. В гостиной за столом, уставленным вазочками с вареньем и сбитнем, сидели три её ближайшие подруги — жены нескольких купцов. Те самые, кого на ужин к Веверину не позвали.
— Вы бы видели лицо Зотовой! — Марья Дмитриевна сделала театральную паузу, отхлебывая из блюдца. — Наша «Снежная Королева», которая обычно смотрит на еду как на личное оскорбление, ела руками!
— Да не может быть! — всплеснула руками купчиха Белобокова, чуть не опрокинув чашку. — Аглая Павловна? Руками?
— Пальцами! — с наслаждением уточнила Марья. — Макала лепешку в соус и облизывала! А этот десерт… Тирамису. Девочки, когда я его попробовала, я грешным делом подумала, что умерла и попала в рай. Это… облако, поцелованное ангелом. А вы знаете, что Елизаров чуть не подрался с Шуваловым за последний кусок пиццы? Подруги слушали, затаив дыхание. В их глазах читалась жгучая зависть. Они понимали: вчера в этом городе произошло что-то важное, и они это пропустили. Теперь те, кто был на ужине — избранные, а остальные — просто толпа.
* * *
В трактире «Три Пескаря», где обычно завтракали заезжие торговцы и купцы средней руки, стоял гвалт, но обсуждали не цены.
За угловым столиком рябой торговец сукном, понизив голос, наклонился к соседу:
— Ты слыхал, Степаныч? Говорят, вчера у повара этого бесноватого Александра Веверина лапшу подавали… в сыре.
— В чём? — сосед поперхнулся сбитнем. — В сыре? Сверху, что ли, посыпали?
— Эх, темнота! — Рябой аж руками всплеснул. — Выкатили целую голову сырную, огромную, как колесо от телеги! Срезали верхушку, плеснули туда огненной воды, подожгли — пшшш! Сыр внутри поплыл и прямо туда — горячую лапшу!
— С жиру бесятся, — буркнул Степаныч, макая калач в сбитень, но в глазах мелькнула зависть. — Продукт переводят. Еда едой, а вот то, что там Посадник был… и Княжич… Это, брат, серьезно.
Рябой оглянулся по сторонам и перешел на шепот:
— Серьезно-то серьезно, да только Белозерова там не было. Смекаешь?
Степаныч замер с ложкой у рта.
— Не позвали?
— Или сам не пошел, а это, брат, война. Повар-то наш, говорят, теперь боярин, грамоту получил, но… — Рябой покачал головой. — … безрассудный он. Полез на медведя с одной поварёшкой.
— Ну, скажешь тоже, — возразил третий купец, подсаживаясь к ним с кружкой. — За поваром теперь Посадник и Княжич. Сила!
— Сила-то сила, — философски заметил Степаныч, вытирая усы. — Только Княжич сегодня здесь, а завтра в столице. Посадник — он как флюгер, куда ветер дует. Белозеров же… он здесь. Склады его, обозы, стража прикормлена, половина города ему должна. Веверин, может, и яркий парень, да только он малек против щуки.
  
— Малек-то малек, — усмехнулся Рябой, — а зубы показал. Весь город теперь смотрит. Если Белозеров его сейчас не раздавит — зашатается трон под Гильдией.