Шеф с системой. Экспансия (СИ)

Молодец. Быстро соображает, красиво врёт и при этом не моргнув глазом. Опасная женщина.
— Господа, — сказал я, берясь за лопатку, — последнее блюдо сегодняшнего вечера. Особый десерт, который на юге подают только по самым торжественным случаям. Называется тирамису.
— Тирамису, — повторила Зотова, пробуя слово на вкус. — Красиво звучит. Что это означает?
— «Подними мне настроение», Аглая Павловна. Примерно так.
  
— После сегодняшнего вечера мне настроение поднимать не надо, — она чуть улыбнулась. — Но попробовать не откажусь.
Я начал раскладывать тирамису по тарелкам, работая одной рукой и стараясь не морщиться от боли. Лопатка в моей руке не дрожала и улыбка не сползала с лица, потому что шоу должно продолжаться.
Зотова взяла тарелку и замерла.
Она держала ее обеими руками, и выражение на её лице сменилось с вежливого ожидания на искреннее изумление. Потом она медленно поднесла ладонь к поверхности десерта, не касаясь, и её глаза расширились.
— Он холодный, — сказала она тихо. — Александр, десерт холодный.
Гости притихли. Жена посадника потрогала свою тарелку и ахнула. Елизаров сунул палец прямо в крем, облизнул и уставился на меня так, будто я только что превратил воду в вино.
— Как это? — Зотова смотрела на меня в упор. — Десерт всегда горячий. Пироги, каши, кисели — всё с печи, с пылу с жару. Холодные блюда — это студень да квашеная капуста. Я такого в жизни не встречала.
— Особая технология, Аглая Павловна. Крем готовится отдельно, охлаждается в погребе, потом собирается слоями. Десерт должен быть именно прохладным, нежным. Тогда вкус раскрывается полностью.
— Прохладный десерт, — повторила она задумчиво. — Впервые слышу о подобном. Надо же… Почему другие повара до этого не додумались?
— Может, и додумались бы. Просто я додумался первым.
Зотова покачала головой и наконец взяла вилку.
Попробовала. Закрыла глаза.
Она сидела неподвижно несколько секунд, и выражение её лица менялось так медленно и красиво, что я залюбовался, несмотря на огонь в плече. Строгие складки у рта разгладились, брови поднялись, и на губах появилась теплая улыбка, какую я видел у неё два или три раза за весь вечер.
— Боже мой, — прошептала она. — Что вы делаете с людьми, Александр.
— Поднимаю настроение, Аглая Павловна. Тирамису для того и создан.
Елизаров расправился со своей порцией в три укуса и потянулся за добавкой, даже не спрашивая разрешения. Жена посадника ела, смакуя каждый кусочек, и по её лицу было видно, что она уже прикидывает, как уговорить мужа приходить сюда каждую неделю. Сам посадник жевал задумчиво и кивал каким-то своим мыслям.
Мокрицын забыл про всё на свете. Жена даже не пыталась его останавливать — сама доедала свою порцию с выражением блаженства. Когда тирамису закончилось, Мокрицын посмотрел на пустую тарелку с такой тоской, будто у него отняли любимого ребёнка.
— Александр, — сказал он жалобно, — а можно с собой?
— Положу вам отдельную порцию.
— Две, — вставила его жена. — Две порции, боярин.
Шувалов ел молча, но после последнего кусочка откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с выражением человека, который увидел чудо и пытается убедить себя, что оно настоящее.
— Знаешь, Александр, — сказал он, — Это что-то невероятное. Я разные десерты ел, но такого не пробовал.
— Благодарю, Пётр Андреевич.
— Не за что благодарить. Это я тебя должен благодарить за вечер, который запомню до конца жизни.
Гости заговорили все разом — о десерте, вечере и планах. Голоса сливались в гул, в котором мелькали обрывки фраз: «завтра же пришлю приказчика», «надо участок присмотреть», «каждую неделю будем ходить».
Я стоял у стола и принимал поздравления, жал руки, кланялся, благодарил, а гости видели улыбающегося Веверина. Человека, у которого все под контролем.
Гости начали расходиться ближе к полуночи. Первой поднялась Зотова — поблагодарила коротко, но её взгляд говорил больше, чем любые слова. За ней потянулись остальные. Каждый говорил что-то на прощание, обещал вернуться, и я провожал их до дверей с улыбкой, которая давалась мне всё тяжелее.
Елизаров уходил последним. Обнял меня так, что я едва не взвыл от боли в плече, хлопнул по спине и пообещал прислать двадцать лучших туш через неделю.
— Империя, Сашка! — гаркнул он с порога. — Мы всем покажем! Запомни мои слова!
Дверь за ним закрылась, и я наконец перестал улыбаться.
В зале остались только свои и столичные гости, которые не спешили уходить из-за Кати.
Глеб Дмитриевич сидел за столом. Шувалов стоял у окна, заложив руки за спину. Ломов расположился у двери с видом человека, который привык прикрывать выходы. Ярослав подпирал стену рядом с кухней и старательно делал вид, что у него всё прекрасно, хотя получалось паршиво. Екатерина села в кресле у камина и сложила руки на коленях, как прилежная ученица, только сжатые кулаки выдавали напряжение.
Я стоял посреди зала, и улыбка наконец сползла с моего лица. Держать её больше не было сил, и я не стал пытаться.
Первым заговорил Шувалов.
— Александр, — сказал он, не оборачиваясь от окна, — я старый солдат. Я видел, как люди улыбаются через боль. И я видел, как… как Екатерина ведёт себя, когда что-то случилось и она пытается это скрыть.
Он повернулся и посмотрел на меня пронзительным взглядом.
— Ты бледный как полотно. Левая рука висит плетью. Екатерина весь десерт просидела так, будто на иголках. Ярослав вернулся из кухни с лицом человека, которого окатили холодной водой. И одна из твоих официантов куда-то пропала посреди вечера.
Глеб Дмитриевич перестал крутить бокал и поднял глаза на меня.
— Что произошло, боярин? — спросил он тихо, и в его голосе не было ни светской вежливости, ни застольного добродушия. Говорил воевода, привыкший получать доклады после боя.
Я оглядел собравшихся, а потом взглянул на столичного гостя.
— Я расскажу вам только из уважения к Екатерине, которая мне сильно помогла. Идёмте, — сказал я. — Лучше один раз увидеть.
Я пошёл к кухне, и они двинулись за мной. Варя, Тимка и Матвей уже стояли у входа — бледные, как полотна. Матвей судорожно мял в руках чистый фартук, не решаясь поднять на меня глаз, а Тимка, наоборот, во все глаза пялился на мое плечо, будто пытался осознать увиденное. Они то и дело переглядывались с Ярославом, безмолвно спрашивая: «Что теперь будет?». Официанты в углу и вовсе замерли, стараясь не отсвечивать и лишний раз не дышать.
Ярослав открыл дверь кухни и посторонился, пропуская всех внутрь.
Кухня выглядела так, как я её оставил. Мы с Екатериной убрали самое очевидное — подняли сковороду, собрали осколки посуды, но пол рассказывал свою историю лучше любых слов. Бурые разводы на камне, которые не оттирались мокрой тряпкой. След волочения от центра кухни к кладовке. И мой окровавленный китель, скомканный в углу, о котором я забыл в суматохе.
Шувалов остановился перед ним. Ткнул носком сапога в окровавленный рукав и посмотрел на меня.
Матвей, зашедший следом, вдруг резко отвернулся к окну и прикрыл рот ладонью. Тимка сделал шаг вперед, жадно вглядываясь в пятна на полу, будто пытался по ним восстановить ход драки. Варя так и осталась в дверях, вцепившись пальцами в косяк.
— Угрюмый, — позвал я.
Угрюмый вышел из тени у дальней стены, подошёл к кладовке, отодвинул засов и распахнул дверь.
Марго лежала на полу, связанная, с кляпом во рту. Из рассечённого виска натекла лужица крови, смешавшейся с засохшей карамелью на лице. Глаза были открыты, и в них горела такая злоба, что Тимка отступил на шаг.
  
Первые секунды никто не говорил. Потом Щука выдохнул сквозь зубы и шагнул вперёд. Лицо у него побелело, скулы заострились. Он смотрел на Марго, и в глазах его было то, от чего люди переходили на другую сторону улицы.
— С моей земли, — выдавил он, и голос его звучал так, будто горло перехватило удавкой. — Эта сука с моей земли. Я за неё поручился. Я её привёл.