Шеф с системой. Экспансия (СИ)

Утро было морозным, но ясным. Солнце вставало над крышами Слободки, окрашивая снег в розовое. Дым из труб, запах хлеба и дров. Обычное утро.
День, в который мы начнём менять этот город.
— Пошли, — сказал я. — Время не ждёт.
Мастерская Аристарха Вениаминовича располагалась в центре, в переулке между ювелирной лавкой и конторой менялы. Вывеска над дверью изображала кисть, обвитую лавровым венком, и надпись золотом: «Аристархъ. Живописецъ. Гербы, вывески, портреты».
  
— Скромно, — хмыкнул Тимка.
— И не говори, — я хмыкнул в ответ, толкнул дверь и вошёл.
Внутри пахло краской и скипидаром. Стены были увешаны работами мастера: гербы с орлами и львами, вывески с золочёными буквами, портрет какого-то купца с таким выражением лица, будто он страдал запором.
За мольбертом сидел сам Аристарх Вениаминович — тощий мужик лет пятидесяти, с козлиной бородкой, в бархатном берете, какие носили лет двести назад, и в фартуке, заляпанном всеми цветами радуги. Он не обернулся на звук двери, продолжая водить кистью по холсту.
— Мастерская закрыта, — объявил он, не глядя на нас. — Приём заказов по четвергам, с полудня до трёх.
— Сегодня четверг, — сказал я.
Аристарх замер и повернулся. Оглядел нас с ног до головы.
— Вы ко мне? — в голосе его звучало искреннее недоумение. — По какому вопросу?
— Заказ. Мне нужны картинки для листовок, несколько сотен. С изображением еды.
— Еды, — повторил Аристарх так, будто я предложил ему нарисовать навозную кучу. — Вы хотите, чтобы я, мастер Аристарх, чьи работы украшают дома лучших семей города, рисовал… еду?
— Именно. Пиццу.
— Что?
— Пиццу. Это такая лепёшка с начинкой. Сыр, мясо, томаты. Выглядит вот так, — я попытался изобразить руками круг. — Только на картинке она должна выглядеть так, чтобы человек посмотрел и захотел её съесть. Прямо с бумагой вместе.
Аристарх моргнул.
— Вы хотите, чтобы люди ели бумагу?
— Нет, я хочу, чтобы они смотрели на картинку и у них текли слюни. Понимаете? Еда должна выглядеть вкусно. Аппетитно. Чтобы сыр тянулся, чтобы корочка блестела и от одного взгляда в животе урчало.
Повисла тишина.
Аристарх смотрел на меня так, будто я заговорил на языке древних демонов.
— Сыр, — произнёс он медленно, — тянулся.
— Да. Когда отрезаешь кусок горячей пиццы, сыр тянется за ним. Длинными такими нитями. Это красиво.
— Вы хотите, чтобы я рисовал нити сыра.
— Именно!
Аристарх встал, отложил кисть и прошёлся по мастерской. Берет на его голове подрагивал от переполнявших его чувств.
— Молодой человек, — сказал он наконец. — Вы, очевидно, не понимаете, с кем разговариваете. Я — живописец. Я создаю образы, которые возвышают душу. Мои гербы висят в палатах посадника. Мои вывески украшают лучшие лавки города. Я не рисую… — он поморщился, — … еду.
— Заплачу хорошо.
— Дело не в деньгах!
— Пять медяков за небольшую картинку, — я показал руками размер квадрата.
Аристарх запнулся.
— Пять?
— Пять. Доплачу еще сверху, если сделаете к завтрашнему утру.
Я видел, как в глазах художника борются презрение к низкому жанру и любовь к деньгам. Деньги победили.
— Хорошо, — процедил он. — Садитесь. Описывайте вашу… пиццу.
Следующий час стал одним из самых мучительных в моей жизни.
Аристарх рисовал. Я объяснял. Матвей и Тимка сидели в углу и изо всех сил старались не заржать.
— Нет, — сказал я, глядя на первый набросок, который совершенно отличался от того, что я схематично изобразил. — Это блин, а не пицца
— Вы же сказали — круглая лепёшка!
— Круглая, но не плоская! У неё есть объём. Начинка сверху. Бортики по краям.
Аристарх фыркнул и начал заново.
Второй набросок был лучше — по крайней мере, появились бортики, но начинка выглядела как геометрический узор. Уже на этом этапе я начал догадываться, что моя идея была не очень.
— Это что? — спросил я.
— Сыр и мясо. Как вы просили.
— Почему они квадратные?
— Потому что квадрат — совершенная форма. Гармония пропорций.
— Мясо не бывает квадратным!
— В искусстве, молодой человек, мясо бывает таким, каким его видит творец.
Тимка в углу издал странный звук — то ли кашлянул, то ли подавился смехом.
— Ладно, — я попытался сохранять терпение. — Забудьте про квадраты. Нарисуйте просто кусочки мяса. Неровные. Как в жизни.
— Как в жизни? — Аристарх посмотрел на меня с ужасом. — Вы хотите, чтобы я рисовал как в жизни? Без стилизации? Без художественного осмысления?
— Да!
— Это пошло.
— Это реклама!
— Это одно и то же!
Третий набросок был ещё хуже. Аристарх, обидевшись на критику, нарисовал нечто, напоминающее священный символ древнего культа — круг, вписанный в квадрат, с треугольниками по краям.
— А это что такое? — спросил я.
— Это, — Аристарх выпрямился с гордостью, — художественная интерпретация вашей пиццы. Сакральная геометрия. Круг — символ вечности, квадрат — земной твердыни, треугольники — стремления к небесам.
— Мне не нужны небеса. Мне нужна пицца.
— Я так вижу!
— А клиенты так не увидят! Они увидят какую-то ерунду и пройдут мимо!
Аристарх побагровел.
— Ерунду⁈ Вы назвали мою работу ерундой⁈
— Я назвал её непохожей на пиццу.
— Потому что пицца — это ерунда! Лепёшка для черни! А я — художник! Я — творец! Я создаю красоту, а не срисовываю куски теста!
Он швырнул кисть на пол и ткнул пальцем в дверь.
— Вон! Вон из моей мастерской! Идите к какому-нибудь маляру, если вам нужна еда, похожая на еду! Я не буду унижать своё искусство ради ваших лепёшек!
Я фыркнул и рассмеялся. Комментировать такой абсурд даже смысла не имело.
— Вон, я сказал! И заберите своих… — он посмотрел на Тимку с Матвеем, которые уже не скрывали ухмылок, — … своих ценителей прекрасного!
Через минуту мы стояли на улице. Дверь мастерской захлопнулась за нашими спинами с грохотом, достойным пушечного выстрела.
— Невежественные варвары! — донеслось изнутри. — Лепёшечники!
Матвей первым не выдержал — согнулся пополам и захохотал. Тимка присоединился через секунду.
— Сакральная геометрия, — простонал он сквозь смех. — Саша, ты видел его лицо, когда ты сказал про сыр?
Я стоял, смеялся, смотрел на закрытую дверь и думал о том, что мои серебряные остались при мне.
— Ладно, — сказал я. — План «Б». Идём к Луке.
Мастерская Луки стояла на окраине Слободки. Когда я был здесь в последний раз, это была полуразвалившаяся халупа с дырявой крышей и дверью, которая держалась на честном слове.
Сейчас я её не узнал.
Крышу перекрыли свежей дранкой. Дверь заменили на новую. Над входом висела вывеска — резная, само собой — с надписью «Лука. Резчик». А во дворе, очищенном от мусора, стояли штабелями доски, брёвна и заготовки.
— Ничего себе, — присвистнул Тимка. — Дед развернулся.
Из мастерской доносился стук. Кто-то работал, и работал много.
Я толкнул дверь и вошёл.
Внутри было не протолкнуться. Три подмастерья, судя по фартукам и стружке в волосах, сидели за верстаками и что-то вырезали. В углу громоздились готовые работы: резные наличники, шкатулки, спинки для кресел, какой-то здоровенный герб с оленем. Посреди всего этого безобразия стоял сам Лука и орал на одного из парней так, что стены тряслись.
— Ты что творишь, косорукий⁈ Это же завиток, а не червяк дохлый! Переделывай!
— Дед Лука, я уже третий раз переделываю…
— Значит, будет четвёртый! И пятый! И десятый, пока не научишься! У меня заказчики ждут, а ты мне тут червяков режешь!
Парень втянул голову в плечи и уткнулся в работу. Лука развернулся, увидел нас и лицо его мгновенно изменилось. Морщины разгладились, глаза потеплели, и он шагнул навстречу, раскинув руки.
  
— Сашка! Живой, чертяка!
— Живой, дед Лука. Куда я денусь.
Он обхватил меня, стиснул и тут же отпустил, отступил на шаг, оглядывая с ног до головы.