Порочный принц (ЛП)

Договорный брак в 2018 году? В Америке?
Мне уже почти хочется, чтобы кто-нибудь из толпы меня пристрелил, избавил от страданий. Почти.
— Только подумай, столько денег, — слышу я чей-то шепот, когда иду сквозь расступающуюся толпу.
Посмотрев туда, откуда раздался голос, я вижу лицо, сверлящее меня виноватым взглядом. Джейкоб Гольдштейн. Внешний вид «с иголочки», «Лига Плюща», все это дерьмо, ради которого люди тратят свою жизнь и состояние. Я училась с Джейкобом в старших классах в самой престижной подготовительной школе на Западном побережье Соединенных Штатов. Он пытался залезть ко мне в трусы с тех пор, как у него стал ломаться голос, а я выросла из своего спортивного лифчика. Извини, приятель, тебя никогда не было в списке претендентов.
  
Да, я единственный оставшийся в живых ребенок самого влиятельного человека в Калифорнии. У папы столько денег и активов, что он мог бы с легкостью посоперничать с любым из списка богатейших людей Forbes, но предпочитает не афишировать свое богатство. Хотя бы потому, что его состояние нажито не совсем честным путем. Семья Капулетти — это Ротшильды преступного мира. Только вместо банков, мы владеем и контролируем кое-что другое.
Бриллианты. Оружие. Наркотики.
И да, отели. Несметное множество отелей. В конце концов, нужно же где-то отмывать деньги, верно?
У моей семьи так много денег, что все их никогда не потратить. Они не лежат на каком-то счете и не контролируются каким-то человеком, но их у нас столько, что мы можем сжечь груды купюр высотой с это здание и при этом ничего не потерять.
Многие мужчины, провожающие сейчас меня взглядами, находят это несметное богатство чрезвычайно привлекательным.
Что до меня, то я давным-давно поняла, что деньги мало что значат. Помимо еды, крова и тепла, они вообще мало что дают. Они не обнимут вас по ночам, когда ваш отец задерживается на работе, потому что всегда работает. Не научат доверять потенциальному романтическому партнеру.
Деньги не вернут из мертвых вашу мать, после того, как она умрет, рожая вашего мертворожденного брата, и оставит вас в возрасте двенадцати лет. Деньги не выкачают воду из легких вашей сестры после того, как она утопится, чтобы не наследовать трон, по праву рождения принадлежащий ей, а не мне. Я теперь — утешительный приз.
Деньги: У меня их будет столько, что этим алчным ублюдкам даже не снилось.
И мне они не нужны.
Ни цента. Ни пенни. Ни одной грязной долларовой купюры.
Но ради своего отца я на это пойду. Займу трон семьи Капулетти. Это моя судьба, хочу я того или нет.
Приближаясь к главному входу в большой бальный зал, я вижу стоящего рядом с моим отцом и дядей Джошуа, все они одеты в свои лучшие костюмы. Господи, мне не хватает только букета цветов, и это действительно могло бы быть нашей свадьбой. По сути, это ее репетиция. Я изо всех сил стараюсь смотреть куда-то за голову Джошуа, представляя, как бы всё это выглядело, если бы кто-нибудь выстрелил ему в лицо и забрызгал его мозгами всю заднюю стену зала.
Это, несомненно, решило бы парочку моих самых насущных проблем.
Я выхожу на середину зала. Звучат речи. Под бурные аплодисменты появляется шкатулка от Cartier.
«Добро пожаловать на заклание, ягненок».
С улыбкой Джошуа надевает мне на палец кольцо с огромным камнем. И вот мы помолвлены. Я обручена. Я смотрю на холодную поверхность бриллианта, представляя, какое сладостное облегчение, должно быть, испытала много лет назад моя сестра, когда нырнула в ледяную воду, выдохнула весь воздух и, открыв рот, ушла на дно бассейна, чтобы избежать этого самого момента.
  
ГЛАВА ШЕСТАЯ
 
РОМ
Мерку доставляет огромное удовольствие присматривать за Розалин. Интересно, когда я вернусь домой, останутся ли у нее еще пальцы, зубы и толстый кишечник? Мерку очень нравится вид крови, особенно если проливать ее во имя верности и мести.
Что же до меня, то я мог бы счастливо прожить остаток своей жизни, не сталкиваясь с суровой реальностью пулевого отверстия, ножевых ранений, разбитой губы от разъяренных кулаков. Я предпочитаю жить простой жизнью, работая в импровизированной лаборатории в подвале своего дома в округе Аламеда, по ту сторону моста, в жопе мира, куда не заглядывают бдительные глаза Вероны или, по крайней мере, предпочитают не лезть.
Рядом со мной на пассажирском сиденье лежит странный набор вещей: золотая маскарадная маска, сменная одежда, пистолет «Глок», складной нож. Я езжу на гребаном «Приусе», потому что «Приус» — наименее заметный автомобиль, который лучше всех остальных сливается с окружающей обстановкой. Нынче я умный. В том смысле, что в юности, до того, как понять, как важно оставаться незамеченным, я разъезжал по городу на гребаном катафалке.
И это не шутка.
Но наркотики и бросающиеся в глаза машины — плохое сочетание, поэтому я смешиваюсь с толпой и, превысив скоростной лимит на пять миль в час, проезжаю по мосту Бэй-Бридж, ниндзя в моей белоснежной сказке с электроприводом.
Через некоторое время я подъезжаю к неприметному складу в Окленде и паркуюсь в зоне погрузки. Небо начинает темнеть, и по мере того, как солнце опускается за горизонт, вечерний воздух становится немного прохладнее. Я быстро осматриваюсь в поисках полицейских, врагов, всего, что может помешать моей миссии. Сую за пояс джинсов пистолет, в карман — горсть таблеток, больше похожих на леденцы Pez, закидываю в рот свежую пластинку мятной жвачки, и я готов.
Опустив голову, обхожу склад с тыльной стороны и пробираюсь к открытой двери погрузочной платформы. Внутри дока стоят трое крепких охранников, с улицы они не заметны, но как только мои глаза привыкают к темноте помещения без окон, я их замечаю. Все трое кивают мне, не поднимая своих «Узи», и я киваю им в ответ, натягиваю на глаза золотую маску и направляюсь по проторенной дорожке в то, что можно описать только как параллельную вселенную в центре промышленного района. ( «Узи» — семейство пистолетов-пулемётов, выпускаемых израильским концерном Israel Military Industries (IMI) — Прим. пер.)
Я открываю маленькую дверцу в глубине пустого погрузочного дока, мои глаза быстро привыкают к царящей за ней темноте. Снаружи все еще светло, до полного заката солнца еще, как минимум, полчаса, но здесь все двадцать четыре часа в сутки глухая ночь. Я делаю глубокий вдох, и с ухмылкой взираю на то, что можно описать только как одну большую тематическую вечеринку, где на голую стену из белого кирпича в дальнем конце помещения проецируется «Спящая красавица». С потолка в различных конфигурациях свисают черные простыни из прозрачного шелка, обвиваясь вокруг низких круглых шезлонгов, которые, по иронии судьбы, скорее всего, никогда не увидят дневного света. На низких столиках поблескивают блюда с яблоками в красной глазури, а по всем свободным поверхностям разбросаны лепестки черных роз. Ярко горят толстые круглые свечи, какие-то на полу, какие-то на столах и невысоких стенах, и вся комната пульсирует, словно оживший кошмар пожарного.
Я точно знаю, куда идти, и направляюсь к лестнице в конце комнаты, мимо задрапированных шелком диванов и развалившихся на них людей в разной степени раздетости. Я вижу, как мелькают дерзкие груди и округлые, гладкие ягодицы, раздвинутые бедра и двигающаяся верх-вниз плоть. Тем не менее, здесь, на первом этаже, все ещё довольно пристойно, тут люди в курсе, что их могут увидеть. Настоящие извращенцы прячутся на самом верху лестницы, по которой я поднимаюсь, перепрыгивая через две ступеньки за раз.
  
Усиленная охрана. Длинный темный коридор, ведущий к ряду отдельных, расположенных вдоль прохода комнат. Все заперто. По пути я прохожу мимо еще двух охранников, внимательно поглядывая на каждую дверь. Моя репутация бежит впереди меня. На каждой двери виднеются маленькие красные наклейки размером с ноготь моего большого пальца. На каких-то комнатах по три-четыре маленькие точки. Каждая точка обозначает покупателя, желающего приобрести мой товар, и это не совсем то, что можно запросто купить на углу улицы. Нет, дурь, которой я торгую, — эксклюзив. Но у неё совершенно безумные поклонники, и когда я открываю первую дверь, помеченную тремя красными наклейками, мне приходится приложить немало сил, чтобы не расплыться в довольной улыбке.