Порочный принц (ЛП)

И тут самодовольный ублюдок одаривает нас ослепительной улыбкой, машет рукой и закрывает за собой дверь.
Всё повторяется. Мое платье, которое раньше было немного свободным, внезапно становится слишком тесным. Оно сжимает меня, стискивает ребра, выдавливая из легких воздух.
— Какого ЧЁРТА? — вскипаю я.
Затем оборачиваюсь к отцу.
— Я его ненавижу, — бросаю я, яростно указывая на закрытую дверь. — НЕНАВИЖУ!
  
Я даже не замечаю, как на меня надвигается раскрытая ладонь. Лицо пронзает боль, и отец бьет меня по лицу с такой силой, что из моего горла вырывается сдавленный звук.
— Ой.
— Прости, — говорит папа, поправляя мне волосы, пока я держусь за свою саднящую щеку. — Я не знал, что еще сделать, чтобы вывести тебя из состояния, в котором ты находишься.
Я моргаю раз, другой, а затем, не задумываясь, бью его в ответ. Прямо по его свежевыбритой щеке. Наверное, мне от этого больнее, чем ему, у меня дико ноет ладонь, и я вижу, как на щеке Огастаса Капулетти появляется красная отметина.
— Ну, что, тебе лучше? — бормочет он.
Я смущенно пожимаю плечами.
— Немного.
— Твоя самооборона становится расхлябанной, — замечает папа. — Раньше ты никогда не дралась как девчонка.
— Обычно я бью неодушевленные предметы, а не своего отца, — бормочу я.
— Как скажешь.
— Тебе нужно уйти, — говорю я своему отцу. — Убраться с моих глаз немедленно, потому что, если ты этого не сделаешь, я рехнусь.
Мой отец так сильно стискивает зубы, что я вижу, как пульсирует вена у него на лбу.
— Хорошо, — говорит он. — Полагаю, увидимся там.
— Полагаю, увидимся, — резко отвечаю я.
— И Эйвери, — добавляет папа, всегда желая, чтобы последнее слово оставалось за ним. — Ни на что нее рассчитывай. Не пытайся сбежать. Просто хотя бы раз в жизни сделай то, что тебе говорят.
И он хлопает дверью.
Я снова смотрю в зеркало, глубоко дыша, чтобы вновь обрести спокойствие. Сегодня я уже выплакала столько слез, что хватит на всю оставшуюся жизнь. После того, как я ушла с кладбища, размазав по лицу черную подводку, мне не оставалось ничего иного, кроме как направиться прямиком домой, сесть на пол в душе и разрыдаться. Наверное, хорошо, что все случилось так, как случилось. Не представляю себе лицо Уилла, если бы о помолвке было объявлено на вечеринке. Говоря по правде, я почти уверена, что он убил бы Джошуа Грейсона голыми руками. Все-таки спасибо Господу за маленькие чудеса.
С другой стороны, может, было бы гораздо лучше, если бы Уилл избавил меня от необходимости выходить замуж за такого ужасного человека. Пока я предаюсь изощренные грезам о сражающихся за меня Уилле и Джошуа, в комнату без стука входит Нейтан. Присвистнув, он обводит меня взглядом.
— Хорошо выглядишь, — говорит он.
— Очень на это надеюсь, — отвечаю я. — В конце концов, я — главное развлечение этого вечера.
— Бедная богатая девочка, — приговаривает Нейтан, гладя меня по голове, но мне известно, что на самом деле ему меня жаль.
Я многозначительно смотрю на него.
— Что ты мне недоговариваешь?
Он пожимает плечами.
— А, пустяки.
— Давай, выкладывай, — говорю я. — Если в моей жизни теперь не может быть ничего интересного, то, по крайней мере, я могу попереживать за тебя
— Ну, я, возможно, встретил девушку.
— В самом деле, — говорю я. — И как же эту девушку зовут?
— Не бери в голову, — отвечает он. Затем достает из заднего кармана две туристические брошюры. — Фиджи или Карибские острова?
Я корчу гримасу.
— Бедный богатый мальчик, — передразниваю его я. — Не можешь решить, куда свозить свою новую подружку по перепиху?
Нейтан закатывает глаза.
— Окей, Фиджи.
И тут я замечаю в углу маленький чемодан.
— Когда ты уезжаешь? — внезапно встревожившись, спрашиваю я.
Он пожимает плечами.
— Думаю, завтра. Как только раскочегарим самолет.
— Нейтан, самолет Капулетти не доставит тебя на Фиджи. Для этого тебе придется лететь коммерческим рейсом.
— Тьфу, — нахмурившись, произносит он. — Я в курсе, ясно? Мы летим в Лос-Анджелес самолетом компании, чтобы там пересесть на коммерческий рейс. Холопы нас пригласят.
— И снова, — повторяю я. — Бедный богатый мальчик.
— Я пришлю тебе открытку, — говорит он.
— Как насчет того, чтобы я просто спряталась в твоем багаже? — предлагаю я.
Думаю, это было бы наименее болезненным вариантом для всех. Папа может подделать мою подпись на свидетельстве о браке, подсадить один из моих эмбрионов суррогатной матери. Господи, да мне вообще не обязательно здесь находиться.
Нейтан начинает теребить мои волосы.
— Это правда, — говорит он. — Но ты забываешь о самом важном.
— Это о чем? — спрашиваю я.
— О той части, где Джошуа Грейсон наконец-то таскает тебя с собой, как личную эскортницу.
— Разве не для этого изобрели Фотошоп?
Нейтан смеется.
— Наверное. В любом случае, тебе не дадут покинуть страну, поскольку все мы знаем, что ты никогда не вернешься.
— Ну, хотя бы сувенир мне прихвати, ладно?
— Готово, — говорит Нейтан, вернув моим волосам тот же вид, в каком они были, когда он начал их трепать.
— Все будет хорошо, Эйвери, — говорит Нейтан, внезапно став серьезным. — Просто переживи сегодняшний вечер и прими все как есть. Я даже не думаю, что все будет так плохо, как тебе кажется.
Я поворачиваюсь на своем маленьком подиуме и смотрю в упор на своего кузена.
— Нейтан, — отвечаю я, — Да ты что, чувак. Не пудри мне мозг. Мы оба знаем, что будет намного хуже.
  
ГЛАВА ПЯТАЯ
 
ЭЙВЕРИ
Время на часах вышло, настал час икс. На нас не обрушилось никакое стихийное бедствие, земля не разверзлась и не поглотила меня в свои недра; никакой супергерой не бросился мне на помощь.
Это реально происходит.
Мне нужно обо что-то вытереть ладони, но пышная юбка моего платья кажется не подходящей.
— Дамы и господа, Эйвери Капулетти!
Под пристальные взгляды пятисот пар глаз я прохожу по центру увенчанного стеклянным потолком бального зала, который мой отец украсил тошнотворными композициями цветов, мерцающими гирляндами и таким количеством шампанского, что его хватило бы, чтобы наполнить залив Сан-Франциско, мерцающий за высотами нашего роскошного отеля.
На самом деле, он так и называется: Роскошный отель. (Название отеля Palatial в переводе с английского означает «роскошный» — Прим. пер.) Потому что он со своими люстрами из австрийского хрусталя и полами из калькуттского мрамора похож на чертов дворец на окраине финансового района города.
В этом году в Сан-Франциско не по сезону жарко, особенно учитывая, что сейчас самый разгар аномальной жары. Жители Южной Калифорнии, которые привыкли жариться на солнце более ста с лишним летних дней, вероятно, посмеялись бы над нами, но нам на Севере привычнее облака и ветер.
Я могла бы списать свои потные ладони на жару, но в огромном стеклянном зале отеля довольно прохладно. Холодно, как в холодильнике. Как в морге.
«Снова ты витаешь в облаках, Эйвери».
Я делаю глубокий вдох, забываю о толпе родственников и друзьях моего отца и сосредотачиваюсь на его громком голосе. Я чувствую себя какой-то скотиной, которую водят по рынку в поисках самого щедрого покупателя. Потому что, хотя это и не аукцион, а всего лишь мой двадцать пятый день рождения, практически все собрались здесь по одной причине.
Деньги.
Мои деньги.
Деньги, которые, согласно правилам нашего семейного траста, могут перейти женщинам-наследницам только в том случае, если они выйдут замуж.
  
Что, по сути, полнейший бред. Мы живем в эпоху равенства, но, согласно распоряжению Капулетти, все рожденные в их семье женщины останутся без гроша в кармане, если не выйдут замуж за мужчину, выбранного их отцом.