Школа робинзонов. Два года каникул. Маяк на краю света

Ветер значительно посвежел при повороте к юго-западу. Для такого судна, как «Дрим», это могло быть пагубно. Пароходу приходилось бороться с высокими волнами, набегавшими на него с носа. Паруса были предусмотрительно убраны; продвигаться вперед помогал только гребной винт, да и то он должен был действовать не в полную силу, во избежание резких толчков.
Годфри легко переносил и бортовую, и килевую качку, не теряя хорошего настроения и завидного аппетита. Можно было поверить, что юноша действительно любил море, чего нельзя сказать о Тартелетте.
  
Тартелетт моря не любил, и оно платило ему тем же. Надо было видеть несчастного учителя изящных манер, которому пришлось забыть о собственной грации знаменитого танцмейстера, который должен был выписывать вензеля вопреки всем правилам танцевального искусства! Но ему ничего не оставалось, как делать эти непозволительные па: отсиживаться в каюте, подвергаясь ужасным толчкам, сотрясавшим весь пароход, было еще хуже.
– Воздуху! Воздуху! – стонал бедняга, стараясь подавить тошноту.
Тартелетт моря не любил, и оно платило ему тем же.
Начиналась боковая качка, и его швыряло от одного борта к другому.
Начиналась килевая качка, и его перекатывало от кормы к носу.
Он тщетно хватался за планширы, напрасно цеплялся за шкоты, принимая самые отчаянные с точки зрения современной хореографии позиции!
Ах, если бы он мог взлететь ввысь, как воздушный шар, чтобы не делать этих диких прыжков на вечно движущемся палубном настиле!
И зачем только сумасбродному богачу Уильяму Кольдерупу вздумалось обречь его на такие пытки!
– Долго еще будет продолжаться эта ужасная погода? – по двадцать раз в день спрашивал он у капитана Тюркота.
– Гм… Барометр пока не радует, – неизменно отвечал капитан, хмуря брови.
– А скоро ли мы приедем?
– Скоро, господин Тартелетт!.. Гм… теперь уже скоро. Придется немного потерпеть.
– И этот океан называется Тихим! – повторял несчастный в промежутках между икотой и акробатическими упражнениями.
Надо сказать, что учитель танцев страдал не только от морской болезни, но еще и от страха, который охватывал его при виде громадных катящихся валов, достигавших уровня палубы.
Он был подавлен грохотом машинного отделения, шумом выхлопных клапанов, выпускавших отработанный пар мощными толчками. Он с содроганием ощущал всем телом, как пароход проваливался точно в пропасть и как пробка выскакивал на водяную вершину.
– Нет, тут уж ничем не поможешь, корабль непременно опрокинется, – повторял несчастный страдалец, устремляя на своего ученика бессмысленный взгляд.
– Спокойствие, Тартелетт! – отвечал Годфри. – Кораблю положено качаться на волнах, плавать, а не тонуть. Это достаточное основание, чтобы успокоиться.
– А я не вижу оснований, – твердил Тартелетт. Одержимый маниакальной идеей, учитель танцев надел спасательный пояс, не расставаясь с ним ни днем, ни ночью. Всякий раз, когда море начинало успокаиваться, он изо всех сил надувал его, но, как ни старался, по-прежнему считал пояс недостаточно надутым.
Страх Тартелетта был вполне понятен. Человеку, не привыкшему к морю, разгул стихии доставляет много беспокойства, а ведь Тартелетт никогда не плавал даже по тихим водам бухты Сан-Франциско. Отсюда, естественно, и морская болезнь, и страхи при сильной качке.
А между тем погода все ухудшалась, угрожая «Дриму» шквальным ветром. Если бы пароход находился в виду берега, на это указали бы семафоры [19].
В течение всего дня корабль, сотрясаемый ужасными волнами, шел только средним ходом, чтобы не портить машину и не сломать винт, который при перемещении судна с одного уровня на другой то погружался в воду, то повисал над ней, работая вхолостую. В эти моменты лопасти поднимались выше ватерлинии и били по воздуху с риском повредить механизм. Из-под кормы «Дрима» слышались тогда как бы глухие выстрелы, и поршни двигались с такой скоростью, что механик едва успевал регулировать машину.
При этом от наблюдательности Годфри не укрылось одно странное обстоятельство, причину которого он сначала никак не мог понять: ночью пароход сотрясало меньше, чем днем. Следовало ли отсюда заключить, что ветер уменьшался после захода солнца, и потому наступало некоторое затишье?
Различие было настолько явственно, что в ночь с 21 на 22 июня Годфри решил разобраться, в чем дело. Как раз в этот день море было особенно неспокойным, ветер еще больше усилился и казалось, что после такого длинного дня никогда не наступит ночь.
Дождавшись, однако, полночи, Годфри поднялся, оделся потеплее и вышел на палубу. Вахту нес капитан Тюркот. Он стоял на мостике, пристально вглядываясь в даль.
И тут Годфри почувствовал, что ветер хотя и не уменьшился, но натиск волн, рассекаемых форштевнем «Дрима», заметно ослабел. Подняв глаза на задернутую черным дымом трубу, он увидел, что дым отлетает не назад, а по ходу судна.
– Значит, ветер переменился, – заметил он про себя.
Очень довольный этим наблюдением, Годфри поднялся на капитанский мостик и подошел к Тюркоту.
– Капитан! – обратился он к моряку.
Тюркот, закутанный в клеенчатый плащ, не слышал его шагов и не мог скрыть удивления, увидев перед собой молодого человека.
– Это вы, мистер Годфри? Вы… На мостике…
– Да, капитан, я пришел у вас спросить…
– Но о чем? – подхватил Тюркот.
– Разве ветер не переменился?
– Нет, мистер Годфри, к сожалению, нет… И я боюсь, как бы он не перешел в бурю.
– Однако ветер теперь сзади!
– Ветер теперь сзади… В самом деле… Ветер сзади… – повторил капитан, почему-то раздосадованный этим замечанием. – Но это помимо моей воли, – добавил он.
– Что вы этим хотите сказать?
– Я хочу сказать, что для безопасности судна пришлось изменить направление и постараться уйти от бури.
– Досадно, если мы из-за этого опоздаем, – сказал Годфри.
– Да, очень досадно, – ответил капитан Тюркот, – но днем, как только море немного стихнет, я снова поверну на запад. А сейчас советую вам, мистер Годфри, вернуться в каюту. Доверьтесь мне! Постарайтесь уснуть, пока нас качает на волнах. Так вам будет спокойнее.
Годфри в знак согласия кивнул головой и бросил тревожный взгляд на небо, по которому с удивительной быстротой мчались низкие тучи. Затем, покинув мостик, он вернулся в свою каюту и тотчас же погрузился в крепкий сон.
Подняв глаза на задернутую черным дымом трубу, он увидел, что дым отлетает не назад, а по ходу судна.
На следующее утро, 22 июня, ветер почти не ослаб, но «Дрим», как и обещал капитан Тюркот, пошел по прежнему направлению.
Это странное плавание – днем на запад, ночью на восток – длилось еще двое суток. Постепенно барометр стал проявлять тенденцию к повышению, и колебания стали не такими резкими. Следовало ожидать, что непогода уйдет вместе с ветрами, повернувшими теперь на север.
Действительно, так и случилось.
Двадцать пятого июня около восьми часов утра, когда Годфри поднялся на палубу, легкий северо-восточный ветерок быстро прогонял по небу облака. Солнечные лучи, играя на снастях судна, отбрасывали огненные блики на всех выступах борта. Море, отсвечивавшее зеленью в глубине, искрилось на поверхности лучезарным светом. Еще не окончательно утихший ветер покрывал пеной гребни волн. Собственно говоря, это были не настоящие морские волны, а легкая морская зыбь, тихо качавшая пароход. Зыбь или волны, затишье или буря – для учителя танцев Тартелетта все было одинаково скверно. В полулежачем положении он примостился на палубе, открывая и закрывая рот, словно карп, вынутый из воды.
  
Помощник капитана, стоя на полуюте, глядел на северо-восток в подзорную трубу.