Казачонок 1861. Том 8 (СИ)

Мария Петровна чуть улыбнулась и добавила:
— Вы, ребята-казачата, грамоты не бойтесь. Поначалу, может, и трудно покажется. Зато, когда сами сумеете прочесть интересную книгу, газету или письмо написать, тогда и поймете, как это важно. Да и в службе будущей пригодится.
Родители стали расходиться. Я тоже сперва двинулся к двери, да на пороге притормозил. Передумал уходить. Столько сил в эту школу вложили, что грех теперь не посмотреть, как Карл Робертович с первым днем управится.
  
Я отошел к задней стене, чтобы не мешать, присел на маленькую табуретку и остался там.
Первым Карл Робертович взялся за арифметику. Сразу стало видно, что дело свое он знает. Голоса не повышал, руками не размахивал, а внимание детей держал крепко. То цифру на доске выведет, то велит кому-нибудь лавки или окна по пальцам пересчитать. Пока учились прибавлять и отнимать. Для первого раза хватит, а до более сложных арифметических операций потом еще тоже дойдут.
Конечно, сперва ребята ерзали, шушукались, сбивались. Но Карл Робертович на это не слишком сердился. Спокойно возвращал их к делу, и мало-помалу казачата втянулись.
Потом пришел черед Марии Петровны.
Вначале проходили первые буквы из Азбуки. Потом, когда подустали, взялись за чистописание. Я про себя удивился было — как так, дети устали, а вы их будете писать учить? Это ж еще труднее! Оказалось, что Мария Петровна и не собиралась учеников мучить, а выглядело это занятие скорее как рисование ровных параллельных палочек, чтоб руку поставить и приучить детей к будущей науке писания. Всем это чрезвычайно понравилось, та как каждому выдали аспидную дощечку и грифель.
— Мария Петровна, — спросил один вихрастый малец, — а батька говаривал, что писать чернилами учиться надо, а не вот так.
— После того, как научитесь из букв слова складывать и их записывать, будут вам, Петя, и чернила, — ответила она с улыбкой. — Иначе только бумагу кляксами замараете. Не торопитесь, всему свое время.
Малец покивал важно, словно бы с пониманием, и снова уткнулся в свою дощечку.
Мария Петровна ходила и смотрела, как они выводят палочки да кружочки. Тех, у кого выходило лучше, хвалила. Тем, у кого дело не ладилось, терпеливо помогала.
Я глядел на это и невольно вспоминал свою советскую школу. Там, бывало, по семь уроков в день отмахивали, а потом еще дома над тетрадями сидели до самой ночи. А тут ребята к такому труду не привычные. Им проще коня обиходить или корову с выпаса пригнать, чем вот так долго и сосредоточенно палочки выводить. Для них это было испытание, и кое-кто уже ко второму уроку начинал носом клевать.
Третьим повел занятие батюшка Василий.
Как только он вошел, притихли даже самые шустрые. Начали с молитвы, потом батюшка рассказал, чем ребята будут заниматься на законе Божьем, заговорил о послушании и страхе греха. Голосом он не давил, говорил размеренно, обволакивающе. Мальчишки слушали каждое слово.
Когда батюшка закончил и отпустил ребят, Карл Робертович уже в пустеющем классе снял очки и устало потер переносицу.
— На первый день довольно, — сказал он мне. — Больше сегодня впрок не пойдет.
— И то верно, — кивнул я. — Для многих и три занятия уже целое испытание. Они ж неусидчивые. Им бы бегать да скакать, а не палочки выводить.
Потом мы договорились, что мои казачата, а иной раз и я вместе с ними, будут заниматься отдельно от мелкотни. Я сразу объяснил, что уровень знаний у моих ребят должен быть на высоте. Если видно будет, что к грамоте у них охота имеется, тогда подумаем, какие еще науки можно добавить. Читать худо-бедно мои уже умеют все, кроме Лени, но и он, кажись, понемногу начал разбирать написанное.
Потому и порешили так: с завтрашнего дня супруги Штерны начнут заниматься и с ними, без поблажек, еще и с домашними заданиями. Со своими я об этом уже заранее поговорил.
Вот так школа и заработала. Теперь эти стены и люди в них работающие начнут Волынской настоящую пользу приносить. Уж мне-то лучше прочих известно, насколько грамотность людям нужна. А там поглядим. Может, из этих стен со временем и ученый какой выйдет.
На следующий день, ближе к полудню, к нашим воротам подъехал почтовый верховой. Я сразу понял, что это, скорее всего, по мою душу, и поспешил открыть калитку. Тот спешился, порылся в сумке и, уточнив для порядка мое имя, вытащил письмо.
Я взял конверт и, узнав женский почерк, который за последнее время успел запомнить, невольно разволновался. Только вот адрес отправителя значился уже не пятигорский, а ставропольский. Я несколько секунд просто смотрел на конверт.
Выходило, Загорульские уже закончили свой летний отдых и отправились домой. По дороге, видимо, заскочили за какой-то надобностью в Ставрополь. И оттуда Наташа успела написать мне это письмо, напоследок.
Вот ведь странное дело. Когда приходится в абрека стрелять или кинжалом горло перехватывать, я делаю это вполне хладнокровно. А тут чуть ли не вспотел от волнения.
Постоял, повертел конверт и наконец вскрыл его.
Ровным, аккуратным почерком Наташа писала мне послание. И чем дальше я его читал, тем сильнее хмурился.
В письме было написано, что семейство Загорульских задерживается на Кавказе — у "папеньки" наметились в Тифлисе деловые переговоры о выгодной покупке виноградников и винного заводика.
«Этот весьма выгодный вариант подсказал папеньке граф Петр Львович Рубанский, в одной из квартир которого в Ставрополе мы и остановились, — писала Наташа. — В его усадьбу мы так и не поехали, граф до сих пор не поправился и гостей не жалует, но одну из пустующих квартир предложил нам занять на какой угодно срок. Из чего я смею судить о графе, как о человеке хоть и весьма занятом, но добром и щедром».
На этих словах я невольно поморщился. Ох, как неприятно было осознавать, сколь высокое мнение у Наташи о Рубанском. Но пока поделать с этим я ничего не мог.
Щедрый он, как же. Такому дай волю, он кому хочешь горло перегрызет. Мне вообще был непонятен его интерес к семье Загорульских. Насколько я понимал, капиталы у них и рядом не стояли. Да и в роли выгодного делового партнера Алексей Владимирович ему не шибко подходил. Может еще какая связь имеется?
Потом письмо неожиданно потеплело.
Оказалось, Дашенька приболела, и потому в дорогу до Тифлиса ей никак нельзя. Загорульский туда поедет один, а Наташа остается в Ставрополе при сестре.
Вот тут я и задумался.
Напрямую она меня, конечно, никуда не звала. Ни единого такого слова в письме не было. Все чинно, все пристойно. Только я же не дурак. Намек этот распознал прекрасно.
Я сел на лавку, перечитал письмо еще раз и наконец честно признался самому себе в том, о чем до того старался не думать. Из всех девчат, которых я успел повстречать в этом мире, Наташа зацепила меня сильнее прочих. И мне очень хотелось ее снова увидеть.
Я сложил письмо и еще некоторое время сидел молча.
Все складывалось так, что моя дорога теперь лежит в Ставрополь. Возможно, удастся навести справки про Остапа Ворона и понять, что с ним дальше станет. Да и с Афанасьевым у нас был разговор про фотографический аппарат. Вполне возможно, что он уже прибыл, и это еще один повод мне съездить в Ставрополь. 
На этом я медленно выдохнул, убрал письмо в хранилище и поднялся. Если Андрею Павловичу удалось раздобыть для меня все необходимое, то из Ставрополя я уеду не только с воспоминаниями. Представив, что у меня скоро появится фотография Наташи, я почувствовал, как в груди разлилось приятное тепло. 
  
Глава 3. Дела амурные
   
Кажется, совсем недавно я уже ехал этой дорогой. А вот поди ж ты, снова степь, пыль, знакомые станции и мой кабардинец везет меня в Ставрополь.
Сапсана я не гнал, ехал размеренно, то шагом, то переходя на рысь. Путь не близкий, ставить рекорды нынче ни к чему. Ночевать старался в станицах, на постоялых дворах, которые за последнее время успел хорошо изучить. Хозяев многих уже и по имени знал, да и те меня запомнить успели.