Казачонок 1861. Том 8 (СИ)

Абат выслушал, кивнул и больше расспрашивать не стал.
В доме было просторно, но без излишеств. Глинобитные стены, войлочные подстилки на полу, в углу масляный светильник, низкий стол. Пахло дымком и чем-то мясным. В глубине дома кто-то хлопотал, позвякивая посудой.
Мы расселись вдоль стен, сняв оружие. Остап сел в дальний угол, тихо, не привлекая к себе внимания.
Скоро появилась еда. На медном подносе принесли большую миску с вареным мясом, рядом поставили лепешки, плошки с густым чесночным соусом и кувшин с кисловатым напитком, похожим на тот, которым угощал нас Кучук.
  
— Хороший аппетит — хороший воин, — заметил хозяин.
— Благодарствую, Абат, — ответил я, вытирая руки о поданную тряпицу. — Давно так вкусно не ели. Почитай, от самых гостей у Заура и его старшего брата.
Заур тоже ел с удовольствием. Он заметно расслабился: здесь, в доме кунака, он был дома.
Разговор за едой сперва шел ни о чем. Абат спрашивал про дорогу, про погоду на перевале, про лошадей. Потом Туров, подливая себе кислого питья, обмолвился, что мы из Ставрополя, вернее, из станицы неподалеку от него.
При слове «Ставрополь» Абат чуть приподнял бровь.
— Ставрополь, — повторил он, и в голосе его мелькнуло что-то вроде горькой усмешки. — Я бывал. Давно. И отец мой рассказывал.
Он помолчал, макнул лепешку в чесночный соус и продолжил:
— Я тогда мальчишка был, совсем маленький. А отец помнил хорошо. Рассказывал, как в тридцать шестом году абазины собрали большое войско. Абазины, не мы, — он особо подчеркнул это, скривившись, и я сразу понял: разница между абадзехами и абазинами для него куда важнее, чем к примеру для меня. — Хотели ударить в ответ за то, что черноморские казаки и регулярные войска вошли на их землю.
Абат откинулся к стене, положил руки на колени.
— Они ворвались в сам Ставрополь, в столицу русского «правительства Кавказа». Увели больше чем полторы тысячи пленных. Восемь тысяч голов скота угнали. Среди тех пленных были и ваши офицеры, и купцы, и даже, говорят, один генерал со всем своим штабом. Триста человек из самых видных городских жителей.
Мы с Туровым слушали молча. Данила перестал жевать.
— А до того, за год, было другое нападение, — продолжал Абат. — Тогда тоже забрали немало, почти тысячу человек без малого. Такие времена были. Тяжелые для всех.
Он ненадолго замолчал.
— Отец всегда говорил: абазины думают, будто храбрость заменяет ум. Ставрополь они взяли, а что потом? Потом пришли русские войска и спросили за все. И спрашивали долго.
Абат отхлебнул из пиалы и посмотрел в сторону двери, за которой уже темнело.
— Сейчас тоже неспокойно. Но, может, царь Александр, когда встретится со старейшинами на Фарсе, положит конец этим войнам. Может, наконец будет мир, и люди перестанут терять родных.
Я не мог понять, говорит он искренне или просто знает, что русским гостям такие слова приятны. Впрочем, какая разница.
Я ответил просто:
— Дай-то Бог, Абат. Мира хотят все.
Он посмотрел на меня и чуть кивнул.
— Дай Бог.
Абат подлил нам питья. Разговор на время утих. Слышно было только, как потрескивает фитиль в масляном светильнике, да мальчишка за стеной чем-то негромко стучит по дереву.
Потом Абат заговорил снова. Видно было, что ему нравится рассказывать, а гости для этого подвернулись подходящие.
— Вы думаете, наша земля только войной славна? — сказал он. — Здесь, у этих гор, история такая древняя, что другие народы в ту пору еще в пещерах, как звери, жили, а тут уже строили. Каменные гробницы, стены — все из камня.
Я слушал вполуха. Устал с дороги, после еды потянуло в сон. Ленька уже клевал носом. Семен привалился к стене, прикрыв глаза.
А вот Остап, наоборот, приподнял голову.
— Что за гробницы? — спросил он из своего угла.
Абат повернулся к нему.
— Старые. Очень старые. Тысячи лет. Деды наших дедов уже не помнили, кто их поставил. Кто-то говорит — великаны, потому что камни такие тяжелые, что ни один человек их не поднимет. Кто-то говорит — боги.
— А ты сам видел?
Абат усмехнулся.
— Гробницы видел, да. Но есть и другое, о чем мало кто знает. Недалеко отсюда, в нескольких часах пути, в междуречье Лябецику и ее левого притока Уруштен, есть место. Там из земли поднимаются огромные каменные валуны. Каждый — в два человеческих роста, а иные и больше. Камень особый, смолисто-черный, гладкий. И каждый из этих валунов сделан в виде зверя.
Сон с меня слетел сразу. Я медленно выпрямился.
— Зверя? — переспросил я.
— Да. Тура узнать легко, медведя тоже сразу видно. Есть лисица, олень, черепаха. А некоторые звери непонятные — может, из другого мира, а может, из тех времен, когда еще чудовища жили. Старики говорят, что это не простые камни.
— Тура, говоришь, да медведя... — задумчиво протянул я.
Буквально кожей почувствовал, как Туров, Ворон и Данила тоже насторожились. Выходит, не зря меня тянуло в эти горы. Вот он, ответ. И все это — в нескольких часах пути отсюда.
Я ведь с самого начала понимал, что императора поглядеть — повод надуманный, больше прихоть. Не ради царя я сюда тащил отряд через перевал. Что-то другое тянуло, а что именно, сам понять не мог.
Мы с посвященными в тайну шашек быстро переглянулись.
Я заставил себя пожать плечами, продолжив вполне спокойно.
— Интересно, Абат. Камни в виде зверей, да еще и древние. Чудно-то как. Мы бы хотели поглядеть на те камни, если ты не против. Сам говоришь, всего несколько часов пути. Может, покажешь?
Он посмотрел на меня, потом на остальных. Что-то прикинул про себя.
— Покажу, как гостей не порадовать, — сказал он просто. — Сейчас и поедем. Пока светло надо. Ночью там нельзя быть.
— Спасибо. С тобой поедем мы вчетвером, — я указал на Турова, Данилу и Остапа. — А остальным ребятам отдых нужен. 
Заур, молчавший весь этот разговор, наконец подал голос:
— Я тоже останусь здесь. Скоро мне в обратную дорогу, хочу отдохнуть и выспаться. 
— Конечно, брат, мой дом — твой дом, — сказал Абат, согласно кивая. 
Закончили обед, потом собрались быстро, за полчаса, и отправились в путь.
Тропа петляла по лесистому склону, потом мы перешли вброд мелкую речку, поднялись на хребет и нырнули в буковый лес. Деревья стояли часто, стволы толстые, кроны смыкались так, что солнце едва пробивалось сквозь них.
Первую половину пути Абат держался бодро. Рассказывал про лес, показывал следы кабанов, объяснял, где водятся олени. Обычный проводник, который знает здесь каждую ложбинrу.
Но ближе к вечеру, когда мы спустились в узкую долину, хозяин начал меняться. Сначала почти незаметно: просто замолчал. Потом стал чаще оглядываться. Один раз остановил коня и долго прислушивался, хотя вокруг стояла тишина.
— Все в порядке, Абат? — спросил я.
— Да, — коротко ответил он и тронул коня вперед.
Не слишком-то убедительно для человека, который накануне радостно болтал без умолку.
Подошли к реке, которую Абат назвал Лябецику. Вода была прозрачная, холодная. Ей бы шуметь на перекатах, но здесь она текла как-то непривычно тихо. Напоили коней, перешли на другой берег.
Лес после переправы изменился. Буки уступили место каким-то приземистым, узловатым деревьям, которых я прежде не встречал. Стволы перекрученные, покрытые лишайником, ветви торчали в стороны. Под ними росла жесткая трава, у корней почти черная.
Изменился и запах. Обычная лесная свежесть ушла. Воздух стал тяжелее и в нем появился какой-то привкус, который я не мог определить. Что-то минеральное, как бывает возле горячих источников.
Хан, круживший над нами с самого утра, вдруг ушел в сторону и сел на сухое дерево метрах в двухстах. Прижал перья, нахохлился. Я попытался образами понять, что случилось, но в ответ пришло что-то невнятное. 
  
Такого за Ханом я раньше не замечал.
— Абат, — окликнул я проводника.
Он обернулся. Лицо у него было заметно напряженное.