Казачонок 1861. Том 8 (СИ)

— Мое имя Заур, — представился он, приложив руку к груди.
По-русски он говорил заметно хуже брата. Слова подбирал медленно, путал окончания, некоторые звуки проглатывал так, что приходилось додумывать.
— Я знай тропа через хребет, — сказал он, кивнув в сторону гор. — Хороший тропа. Лошадь пройдет, если не спешить. На той стороне мой кунак. Он вас дальше ведет. Добрый человек. Знать все дороги.
  
Я кивнул.
— Сколько до перевала будем добираться?
Заур задумался, шевеля губами.
— Два дня. Может меньше, если погода хороший. Наверху туман бывает, надо осторожно.
— Добре, Заур. Рады, что ты пойдешь с нами.
Он сухо улыбнулся и отошел к лошадям.
После еды Кучук подал знак, и молодые парни вынесли наше оружие. Разложили все на расстеленной бурке: шашки, ремни с кобурами, винтовки. Все чистое, смазанное, в полном порядке. Кучук лично вернул мне шашку, подав ее двумя руками, рукоятью вперед.
Я принял клинок, пристегнул к поясу, надел разгрузку, разместил револьверы в кобуре на груди и на поясе. Сразу стало спокойнее.
Остальные тоже вооружились. Остап, получив обратно свой пистоль, заметно повеселел. Туров молча осмотрел шашку и с уважением кивнул Кучуку.
Кони стояли у коновязи, уже оседланные и готовые. Вьючный мерин был нагружен, подпруги затянуты. Заур сидел верхом на невысоком кауром жеребце и терпеливо нас ждал.
Кучук вышел за ворота вместе с нами. Старики тоже появились, встали у края двора. Та самая сгорбленная старуха, что встречала нас по приезде, вышла снова и что-то негромко произнесла. Кучук перевел:
— Говорит: пусть дорога будет ровной, а горы добрыми.
Я приложил ладонь к груди и поклонился ей. Она прищурилась и довольно кивнула.
— Кучук, — сказал я, уже сидя в седле, — спасибо за все. Если когда-нибудь окажешься в наших краях, мой дом для тебя открыт. Это я обещаю.
— Я запомню, — ответил он просто.
Мы тронулись. Заур ехал впереди, указывая тропу, что уходила от аула вверх по склону и терялась за деревьями. Я оглянулся напоследок. Кучук стоял у ворот, заложив руки за спину, и молча смотрел нам вслед.
Мне вспомнилось, что за пределами аула хозяин по здешним обычаям уже не обязан защищать бывшего гостя. Более того, древнее право не запрещало ему самому ограбить путника, которого час назад он кормил и поил. Кабардинцы в этом не были исключением. Но с Кучуком, я понимал, такого и представить было невозможно. Не тот это человек. И брата он дал в проводники не для показухи.
Пока все складывалось удачно. Проводник через перевал есть, кунак на другой стороне есть, провизия пополнена, лошади свежие. Если так пойдет и дальше, через несколько дней будем уже на землях абадзехов, а там, глядишь, и до цели рукой подать.
Вот только я знал по опыту: когда все идет слишком гладко, жизнь любит подкинуть какую-нибудь дрянь за ближайшим поворотом. Так что расслабляться не стал и на первом же привале проверил оружие и пересчитал припасы.
За день мы прошли верст пятнадцать, может, чуть больше. Тропа тянулась вдоль притока Лабы, то прижимаясь к воде, то уходя выше по склону. Река здесь была мелкая и быстрая, с белыми бурунами на камнях. К ее ровному шуму за несколько часов мы успели привыкнуть.
Заур ехал впереди, почти не разговаривал. Оборачивался лишь тогда, когда надо было показать, где лучше обойти валун или спуститься к воде, чтобы напоить коней. Тропу он знал отлично и вел уверенно, ни разу не сбившись. Иногда что-то бормотал себе под нос — может, считал повороты, а может, просто говорил с конем.
К полудню лес вокруг стал гуще. Буки и грабы смыкали кроны над тропой, и солнце пробивалось лишь местами. Воздух здесь был сырой и прохладный, пахло мхом и прелой листвой. Где-то в стороне перекликались птицы.
Чем выше мы забирались, тем чаще приходилось спешиваться. Камни на тропе были мокрые, кони скользили. Я видел, как Искра нервничает, поджимая уши. А вот Мерлин, наш вьючный, оказался спокойнее всех: шел себе ровно, не дергался, только изредка фыркал. Толковая скотинка.
— Тут дальше хуже будет, — сказал Заур, обернувшись. — Камень мокрый. Надо лошадь в повод брать.
Я кивнул и спрыгнул с седла. Остальные тоже спешились. Повели коней в поводу, ступая осторожно и выбирая, куда поставить ногу. Сапоги скользили по влажным камням. Данила один раз чуть не уехал вниз по склону, удержался лишь за корневище, торчавшее из земли.
— Ты как? — крикнул ему Семен.
— Нормально, — буркнул Данила, отряхивая колено. — Скользко, зараза.
Феофаныч шел молча, размеренно, почти не глядя под ноги. Видно было, что это у него далеко не первый перевал. Ленька и Остап тоже держались хорошо.
К вечеру вышли на небольшую поляну у ручья. Заур показал рукой:
— Тут ночевать. Дальше подъем крутой. Ночью нельзя.
Место и правда было удачное. Ровная площадка меж камней, вода рядом, от ветра прикрывает скальный выступ. Хворосту вокруг в достатке.
Мы расседлали коней, дали им овса, развели костер, поставили палатку. Данила с Семеном натаскали хвороста, Ленька взялся за котелок. Я достал из вьюка муку и крупу, прикинул остатки. Запаса хватит на седмицу, а то и больше. Если не шиковать, то даже на две.
Заур к нашему костру подсел не сразу. Сначала обошел поляну по краю, потом поднялся чуть выше и постоял, вслушиваясь. Лишь убедившись, что кругом тихо, вернулся и сел, поджав ноги.
— Завтра тяжело будет, — сказал он, принимая от Леньки кружку с горячим отваром. — Наверх идем. Там камень, осыпь, снег лежит. Лошадь все время в повод вести. Не торопить, иначе ногу сломать может.
— Снег уже? — переспросил Остап. — Сентябрь на дворе.
Заур пожал плечами.
— Наверху всегда так. Гора не знать, какой месяц. На гребне холодно, ветер сильный. Снег тонкий, но есть. Под ним камень скользкий. Вот это худо.
— Добре, Заур, все понятно, — кивнул я. — Выйдем засветло?
— До солнца выходить, — подтвердил он. — Чтоб на гребень днем выйти, когда видно. В тумане на перевал нельзя. Сорваться можно.
Хан весь день летел рядом: то садился мне на луку седла, то уходил вверх и кружил над деревьями. Ближе к ночи я усадил его в кокон. Утром прикреплю к седлу — так и пойдем на перевал.
Ночь выдалась холодная. Костер грел плохо, от камней тянуло сыростью. Первым дежурил я, потом разбудил Турова и полез в палатку, которую мы успели прогреть буржуйкой. Ночью в нее набивались по очереди, иначе совсем бы закоченели.
Под утро ударил настоящий колотун. Когда небо начало сереть, все уже были на ногах. Позавтракали холодной пастой с вяленым мясом, запили горячим чаем. Собрались быстро. Заур стоял у своего каурого уже готовый к дороге, будто и не ложился вовсе.
— Пошли, — коротко сказал он.
И мы пошли.
Второй день оказался самым тяжелым.
Тропа сразу взяла круто вверх. Деревья сперва поредели, потом кончились совсем, и мы вышли на голый каменистый склон, где росла лишь жесткая трава да редкий можжевельник. Ветер задувал так, что приходилось подаваться вперед.
Заур шел первым, ведя коня в поводу. За ним Туров, потом я, следом Остап, Данила с Семеном, а Ленька замыкал. Шли гуськом, след в след. Тропа была старая, караванная, и давно не хоженая. Местами ее засыпало осыпью, и приходилось руками разбирать камни, чтобы провести лошадей.
Одна такая осыпь чуть не стоила нам кобылы. Заводная гнедая Остапа, та самая, что Кучук нам продал, поставила копыто на крупный валун, и тот поехал вниз вместе с россыпью мелких камней. Кобыла заржала, дернулась, задние ноги ушли на полшага к обрыву. Остап среагировал мгновенно: рванул повод на себя и вбок, сам всем плечом уперся ей в шею. Кобыла всхрапнула, но устояла.
  
— Тише, тише, девка, — сквозь зубы проговорил Остап, гладя ее по морде.
Я посмотрел вниз. Камни из-под ее копыт улетели в пропасть, и звук падения доносился до нас еще несколько секунд. Приятного мало.
— Все целы? — спросил я.
— Целы, — ответил Остап, тяжело выдохнув.