Казачонок 1861. Том 8 (СИ)

На пороге Кучук остановился и коротким жестом показал на наше оружие.
— Григорий, здесь так принято. Гость оставляет оружие хозяину. Не из страха, а в знак доверия. Оно будет в сохранности, за это отвечаю.
Я спокойно отстегнул шашку, потом снял разгрузку Ремингтоном, ремень с револьвером Готлякова и протянул ему. Остальные из нашего отряда сделали то же самое.
Человек из XXI века на моем месте, пожалуй, напрягся бы: чужой аул, незнакомые горцы, да еще и все оружие отдай. А дальше что — ловушка? Но я-то знал другое. Горское гостеприимство на Кавказе было не просто обычаем, а законом. Хозяин, принявший гостя, отвечал за его жизнь и имущество. Даже кровный враг, переступивший порог, получал неприкосновенность. Законы гостеприимства ставились выше кровной мести и на время приостанавливали ее. Того, кто предаст гостя, постигло бы всеобщее презрение. Его исключили бы из семьи, к которой он принадлежит, и это было бы самым наименьшим наказанием. Прежде же, в былые времена, такого человека подводили к краю пропасти и сталкивали вниз.
  
Мне вспомнилась история, которую дед Игнат прошедшей зимой рассказывал про черкесских офицеров на русской службе.
Случилось это в 1845-м со знатными черкесами, которые поступили на службу, став офицерами Русской армии. Так вот принятый в качестве гостя прапорщиком Немировым дворянин Наниж в ссоре убил другого дворянина — Мелькошева. Присутствовавшие при этом другие офицеры-черкесы хотели задержать убийцу, но хозяин не допустил этого и помог убийце скрыться за Кубань. Офицеры подали жалобу. Джамбулат Немиров был вызван к начальству для дачи объяснений и показал, что он выполнял долг гостеприимства и действовал в соответствии с черкесскими обычаями. Даже под угрозой разжалования и ссылки в Сибирь он счел недопустимым выдать своего гостя, хотя тот и совершил преступление. Не удивительно, что в официальных документах нынешнего времени даже имеется термин «гостеприимное скрывание преступников».
Внутри кунацкая оказалась очень уютной. Стены были завешаны коврами, на полу лежали камышовые циновки с орнаментом и войлочные подстилки. В углу стопкой покоились одеяла и подушки — лучшие из тех, что имелись в ауле. На одной из стен висела пара кинжалов, старое ружье и что-то похожее на кавказскую скрипку. Пахло дымком, шерстью и какими-то травами.
Кучук усадил меня на почетное место, подложив под спину подушку с вышитым узором. Остальные разместились по обе стороны. Семен Феофанович сел рядом со мной, Остап чуть поодаль, прислонившись спиной к ковру. Он сразу выбрал место, откуда просматривались и дверь, и окно. Данила с Семеном устроились напротив, плечом к плечу, а Ленька притулился ближе к углу.
Почти сразу в кунацкую вошли двое молодых парней, видимо младшие в семье Кучука. Один принес медный таз и кувшин с теплой водой. Кучук кивнул мне, и я подставил ладони. Парень полил тонкой струйкой, второй подал чистое полотенце. За мной умылся Туров, потом остальные по очереди.
Потом зашла одна из жен Кучука. Молодая женщина произнесла пару слов и тут же вышла. Кучук пояснил, что хозяйка приветствует гостей и рада видеть нас в этом доме. Больше женщин за столом мы не видели.
Запахи уже стояли такие, что у моих казачат заурчали животы.
Снаружи коротко заблеял баран, но через пару секунд блеяние оборвалось.
— Для вас, — спокойно сказал Кучук, встретив мой взгляд. — Когда приезжает гость, полагается кровь пролить в знак уважения.
Я кивнул. Туров тоже склонил голову с пониманием. Он про эти обычаи знал получше меня.
Когда мясо поставили готовиться, к нам подсели два старика. Тот, что посуше и с белой бородой, занял место ближе к Кучуку. Второй, покрепче, с палкой, сел напротив. Молодые стояли у стен, готовые подать или убрать по первому знаку.
Парни начали вносить блюда.
Первой пошла шурпа — горячий, наваристый бульон из баранины с зеленью. Подали его в широких глиняных пиалах. Я отхлебнул: жирный, почти густой, с нежными кусочками мяса. Туров ел неспеша, с видимым наслаждением. Остап наоборот прикончил суп быстро, но тоже с большим удовольствием.
Следом подали лягур — тонко нарезанное вяленое мясо. Темное, плотное, солоноватое. К нему принесли пастэ — крутую пшенную кашу, нарезанную ниткой на ровные куски. Она здесь обычно заменяла хлеб.
Вместе с предыдущим блюдом подали гедлибже — курицу в густом сметанном соусе с чесноком. Мясо разваливалось само, стоило потянуть за косточку. В кухне кабардинцы определенно знали толк.
Когда подоспел баран, молодой джигит внес широкий деревянный поднос, на котором куски мяса были разложены определенным порядком. Передо Семеном Феофановичем, как перед старшим, положили грудинку и баранью голову. Мне и Остапу достались тоже хорошие части. Ребятам раздали куски попроще, но без обиды. Хозяевам же отнесли то, что осталось, и строго по старшинству. Кучук притронулся к еде только после того, как начал есть Туров.
Следом появился жалбаур — печень, зажаренная на углях в бараньей сетке-сальнике, пахнущая дымком и жиром. По сути это и есть казачий сарапташ.
На десерт, к чаю, внесли лакумы — золотистые, блестящие от масла пышки. Ленька взял одну, надкусил и на миг даже зажмурился, несмотря на то, что все мы к тому времени и без того уже набили брюхо под завязку.
Распоряжался застольем не Кучук, а второй старик, тот, что покрепче. Он руководил переменой блюд, указывал парням, когда убирать и когда подносить, и время от времени произносил короткие тосты. Кучук переводил мне его слова. Первый был за здоровье гостей. Второй — за мир между соседями. Третий — за семьи и род.
Я отвечал просто и с уважением. Кучук переводил мои слова старикам, те одобрительно кивали. Туров тоже сказал несколько слов, когда речь зашла о воинской доблести. Старик в бешмете, выслушав перевод, посмотрел на Феофаныча с интересом и что-то ответил, кивнув уже с явным уважением.
Когда с едой было покончено и подали горячий травяной напиток, один из молодых парней снял со стены тот самый инструмент, что я заприметил при входе. Это оказалась кабардинская скрипка о двух струнах. Парень сел у стены, приложил ее к колену и негромко заиграл. Мелодия была тягучая, протяжная. Потом он тихо запел. Слов я не понимал, но по лицам хозяев видел: песня старинная и для них очень значимая.
Данила слушал, приоткрыв рот. Ленька замер, обхватив колени руками. Даже Остап, которого трудно чем-то пронять, притих и уставился в пол.
Именно тут я окончательно понял, как утекает время. Солнце давно село, и каждая минута здесь отъедала у нас часть пути. Но есть правила. Гость не должен показывать хозяину, что торопится. После того как ради тебя барана зарезали и тосты подняли, крутить носом уже нельзя.
Музыкант умолк. Старик произнес что-то похожее на благословение. Я выдохнул, решив, что застолье наконец подходит к концу.
И тут Кучук повернулся ко мне с таким видом, будто только раззадорился.
— Завтра, Григорий, устроим джигитовку, скачки и борьбу. Молодые наши давно хотели с казаками силами помериться. А послезавтра, может, и брат мой вернется — я вас познакомлю.
Вот оно. Он хотел задержать нас еще на два дня. Для Кучука это был знак высшего гостеприимства. Для нас же каждый день на счету. А уж для Остапа, которого по всему Кавказу ищут, лишний день на одном месте вообще мог кончиться бог знает чем.
Я выждал секунду. Отказать грубо после того, как он нас тут привечал, было бы позором.
— Уважаемый Кучук, — сказал я ровным голосом, — ты и твой дом оказали нам такую честь, что и словами не выскажешь. И скачки бы я посмотрел с удовольствием, и с братом твоим познакомился бы. Но я должен сказать правду, потому что лгать хозяину, который принял тебя по всем обычаям, негоже. Мы в дороге по важному делу, а дело это задержаться лишний день нам не позволяет. По-хорошему нам бы уже сейчас выдвигаться.
  
В кунацкой стало тихо. Туров едва заметно кивнул, подтверждая мои слова молчаливым согласием.